© журнал "Русский инок", Джорданвилль, США


Иеромонах Антоний Святогорец

ОЧЕРКИ ЖИЗНИ И ПОДВИГОВ СТАРЦА ИЕРОСХИМОНАХА ИЛАРИОНА ГРУЗИНА

Печатается по благословению Преосвященного Лавра, Архиепископа Сиракузского и Троицкого.
Свято-Троицкий Монастырь, Джорданвилль, 1985 г.


"Аще ли начаток свят, то и примешения: и аще корень свят, то и ветви" (Рим. II, 16).

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ
ЮНОСТЬ
НА ЦАРСКОЙ СЛУЖБЕ И СВЯЩЕНСТВО
КОНЕЦ ИМЕРЕТИНСКОГО ЦАРСТВА И БЕГСТВО ЦАРЯ СОЛОМОНА
ПРЕБЫВАНИЕ В ТУРЦИИ И КОНЧИНА ЦАРЯ
ПРИЕЗД В РОССИЮ И ПРЕБЫВАНИЕ В МОСКВЕ.
ПОСТУПЛЕНИЕ В ДИОНИСИАТСКИЙ МОНАСТЫРЬ
ИСПОВЕДНИЧЕСТВО
СЛУЖЕНИЕ УЗНИКАМ
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА АФОН И ПУСТЫННОЖИТЕЛЬСТВО
ЗАТВОР
ПОСЕЛЕНИЕ В ИВЕРЕ И ПРИНЯТИЕ УЧЕНИКОВ
ЖИЗНЬ В ИВЕРЕ И В ДИОНИСИАТЕ
СОБЫТИЯ ВО ВРЕМЯ СЕВАСТОПОЛЬСКОЙ ВОЙНЫ
ИСКУШЕНИЕ В ДИОНИСИАТЕ
ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В РУСИК И ЖИЗНЬ В НЕМ
ЗАМЕТКИ ОБ О. ИЛАРИОНЕ СО СЛОВ УЧЕНИКА ЕГО САВВЫ
КОНЧИНА СТАРЦА ИЛАРИОНА
ПРИЛОЖЕНИЕ


ПРЕДИСЛОВИЕ

Собирание сведений о жизни и подвигах грузинского старца, иеросхимонаха Илариона, начато было сразу после его кончины († 1864). В этом деле особенно потрудился русский монах о. Пантелеимон, который, впоследствии, в сане архимандрита, был настоятелем Троице-Киренского монастыря, Иркутской епархии в Сибири, умер он в 1888 году.
Отец Пантелеимон пользовался воспоминаниями многих лиц имевших со старцем близкое духовное общение. Среди них были: грузинский монах Гавриил, которому по просьбе духовника Русика, о. Иеронима, о. Иларион подробно рассказал о своей жизни до монашества; также ученик старца, духовник о. Савва, зографский пустынник Василий и пещерник Харитон, старец Хаджи-Георгий, монах Виссарион-грузин, пещерник Даниил, старец Феофилакт, духовник о. Даниил, старцы Никодим-болгарин и Феофил "Агиа психи". Гораздо позже в этом деле потрудился русский монах Денасий.
Отцом Пантелеимоном начато было составление жизнеописания, которое он довел до ухода старца Илариона из мира. Остальное же более ста лет оставалось в отдельных записях, и лишь ныне настало время, собрав все это, предложить благочестивому читателю.
Если еще при жизни о. Илариона его высокий пример православного подвижничества восхищал и назидал многих, то верим, что и нам живущим во время, когда ревность к подвигам ослабела, полезно будет познакомиться с ним.
Иеромонах Антоний.

ЮНОСТЬ

Вечноблаженной памяти старец иеросхимонах Иларион родом был имеретинец. Родился он в 1776 году в селении Лосиат-Хеви, Шарапанского уезда, Кутаисской губернии. Родители его, Хахулия и Мария Канчавели, из древнего дворянского рода, были весьма благочестивые, и имели особое усердие к святому великомученику Георгию. В награду за их благочестие Бог благословил их первородным младенцем мужского пола, которого во святом крещении наименовали Иесеем. По исполнение ему от рождения шести лет, брат его матери, пустынножитель Табакинского Георгиевского монастыря, иеродиакон Стефан, взял младенца из родительского дома и воспитывал его в пустынной горе до своей смерти, которая последовала через 12 лет.
Сей иеродиакон Стефан, в мире Симеон, из дворян, в юношеском возрасте был воспитан в страхе Божием и научен книгам Священного Писания в доме своих родителей. Потом он был отдан во дворец и записан в царский конвой, где он находился в ведении князя Георгия Церетели, управлявшего царским двором. Находясь при дворе, Симеон вел строго воздержанную жизнь, постоянно пребывал в молитве и старался большей частью иметь общение с духовными лицами, и к ним обращался за советами.
При дворе он был всеми уважаем, и потому ему трудно было освободиться от царской службы, чтобы вступить в монашество, которого он пламенно желал. По достижении им чина сотника, по ходатайству его покровителя, князя Церетели, он был освобожден от царской службы.
Получив желанную свободу, он немедленно сбросил с себя воинскую одежду и, презрев всю славу мира, вступил в Табакинский монастырь на служение Богу. По истечении 3-летнего искуса в различных послушаниях, он был пострижен в монахи с именем Стефана. В это время монастырем управлял старец архимандрит Герман, муж добродетельный. Молитвою он низводил дождь, и исцелял больных благодатью Божиею, обильно обитавшей в нем. Он имел обычай сам читать каноны святым на утрени, и в это время текли у него слезы в два ручья. Отец Иларион удивлялся потом, что мясоядение не препятствовало ему творить чудеса.
Прожив три года в монастыре, Стефан был рукоположен в иеродиакона Кутаисским митрополитом Досифеем, и вскоре после сего открыл старцу, о. Герману, о своем давнем желании начать уединенную жизнь. Старец, как опытный человек, видевший многих великих подвижников в долговременном странствовании своем по Св. Земле Палестины и Синая, на островах Эгейского моря и на Св. Горе Афонской, принял все меры, чтобы отклонить его от этого намерения, дабы не впасть ему в сети диавола - в прелесть; но потом, когда увидел, что желание его непреклонно, то согласился, но не сразу, а прежде подверг его строгим испытаниям в различных монастырских послушаниях еще на три года. По истечении каждой трети, его отдавали в келейники к какому-нибудь монаху, так протекло еще три года, - всего в монастыре он прожил девять лет.
По прошествии этого времени духовник Стефана собрал духовный собор из старцев монастыря. Призвав туда Стефана, он еще раз спросил о его намерении, и получил тот же решительный ответ. Тогда старцы спросили его: в какое место ему хочется уединиться? Он, как преданный с детства воле Божией и управлению старших, предоставил это рассуждению старцев, и, по их совету, избрал место в 6 км. от монастыря в горах и дремучем лесу, где раньше жило много пустынников.
Начало уединения его опять было сопряжено с испытанием, которое продолжалось пять лет. На первый год ему приказано было после литургии взять с собой из монастыря кукурузный хлеб, воду и овощи и до вечера заниматься прочисткой леса и прокладыванием дороги, с тем, чтобы к вечерни возвращаться в обитель. Когда истек первый год и он выстроил деревянную келлию, то на второй год дано было ему благословение препроводить ночь наедине в келлии, а к утрени возвращаться в монастырь и пребывать в нем до половины дня с отцами. После этого испытания, на третий год позволено ему было завести огород и две ночи ночевать в пустыне, но чтоб на третий день являться в обитель. На четвертый год разрешили проводить и четыре ночи там, а на пятую являться в обитель и оставаться в ней остаток того дня, а также субботу и воскресение; а в пятый год позволено было проводить пять дней наедине, а на субботу и воскресение возвращаться в обитель.
Когда он, при помощи благодати Божией, утвердился в подвижничестве, то старцы, видя неизменность его желания уединиться, благословили его уйти на полное безмолвие. Три года прожил он совершенно один, а затем был подвигнут божественной ревностью воспитать кого-нибудь в духе пустынническом. После долгих размышлений, он отправился в село Лосиат-Хеви к своей сестре, Марии Канчавели, предложив ей с мужем посвятить своего первородного сына на служение Богу. Долго они колебались в нерешительности, но когда старец предсказал им - за противление воли Божией - смерть отрока и пресечение их чадородия, тогда они поспешили отдать мальчика, имевшего тогда шесть лет от роду.
Взяв с собой Иессея, старец воспитывал его в течение 12 лет, как младую леторосль, обучая его молчанию, воздержанию, молитве и чтению Священного Писания. Лишь изредка он позволял отроку навестить родителей или посетить монастырь. В столь юном возрасте став пустынником, о. Иларион рано познал злобу бесов, больше всего ненавидящих отшельников. Один Господь знает скольким нападениям он подвергался от доброненавистника диавола. Бесы разными ухищрениями пытались привести его или в замешательство ума, или к лишению себя жизни. Ночью они совершали нападения под видом разбойников, иногда звали его голосом матери, напоминая о оставленном доме, а днем нападали в виде медведя и иных зверей, пытаясь устрашить его.
В такой сильной борьбе протекли годы его молодости, и он был совершенно отделен от мира. При конце жизни старца Стефана к ним пришел беглый крестьянин князя Абашидзе, который после трех лет искуса был пострижен с именем Лаврентия. Впоследствии он совершил паломничество по св. местам и был в Иерусалиме посвящен в иеромонаха. После многих трудов при Гробе Господнем, по благословению Иерусалимского Патриарха, он отправился на Афон в Иверский монастырь, где и окончил свои земные дни. Отец Иларион рассказывал о нем, что он был исполнен любви Божией и духа кротости; а о. Венедикт, в присутствии которого он скончался, говорил, что кончина его была блаженная, ибо о. Лаврентий с горящею свечою в руке и распростертыми руками, стоя, отдал свою душу Богу.
Когда приблизилась кончина старца о. Стефана, то он, заранее предузнав об этом, завещал Иессею, по смерти его, удалиться из того места, чтобы, живя без руководителя, не впасть в сети диавола. После сего старец пошел в монастырь, дал мир и последнее целование братии, возвратился в свою келлию и после нескольких дней болезни отошел в блаженную вечность.
Не только для братии монастыря, но и для многих мирских людей кончина старца явилась большой потерей. В нем многие лишились молитвенника, советника и утешителя. Отец Иларион свидетельствовал о нем, что это был муж строгих монашеских правил, достигший степени рассуждения высших духовных предметов. В продолжении целых недель он вкушал только ломоть кукурузного хлеба с солью и водою и, иногда, вкушал немного овощей. Великим постом он проводил по три дня в полном воздержании. Многие приходили к нему за советом. На вопрос одного мирянина, стремившегося к монашеству, он сказал: "если ты желаешь вступить в монашество, то должен сперва отсечь себя от всех прихотей и мирских пристрастий на половину еще до пострижения, а потом трудиться, чтобы в тебе были окончательно истреблены и следы мирской жизни".
По смерти старца, Иессей перешел в Табакинский монастырь, но там жил недолго, ибо имел великую ревность к продолжению учения, и, услыхав, что в Тифлисе открылось училище, он, никого не известив, отправился в Грузию. На пути в селении Никози, Горийского уезда, по обычному своему благоговению к священным особам, он зашел за благословением к Никозскому епископу Афанасию. Этот святой муж принял его к себе на ночлег, расспросил о его жизни, и затем, по обычаю древних отцов, попросил гостя вместе совершить молитву, Иессей прочитал молитвы по грузинскому молитвослову. Весьма усладившись его чтением, владыка обратился к нему уже как наставник и советник: "Чадо мое, ты в училище ничему такому не научишься, чему ты научен в пустыне; итак, возвращайся в дом свой, и Господь Бог, научивший тебя этим молитвам, и молитвы старца твоего, приведут тебя в такое состояние, что ты будешь полезным для Церкви Божией и для народа твоего". И Иессей с благословением человека Божия возвратился в дом родительский в селении Лосиат-Хеви.
В скором времени отец отвел его в Кутаис во дворец и, как жертву, принес его царю на служение. Царь отдал его для обучения своему приближенному, князю Георгию Церетели, и тот, видя в нем влечение к духовным предметам, отдал его для усовершенствования в науках, проживавшему в Джручском Георгиевском монастыре, ученому архимандриту Геронтию - в миру князю Солагашвили. Отец Геронтий больше всего старался развить в своем ученике любовь к молитве, и воспитывал его в строго монашеском духе, так что впоследствии о. Иларион с удивлением вспоминал, как старец стоял на бдении от повечерия до восхода солнца и его заставлял стоять на молитве вместе с собой. Так они всю ночь проводили в псалмопении и чтении молитв из грузинского молитвослова. Жизнь у своего учителя Иессей проводил подвижническую, пребывая в полном послушании у старца. Раз зимой старец поручил ему отнести письмо к своему другу в Кутаис, и послал его босыми ногами по снегу. Письмо было доставлено по адресу, и этот человек, пораженный видом Иессея, дал ему два пиастра, велев купить себе калабани (сандалии из бычьей кожи). Возвратившись к старцу обутый, он получил от него резкий упрек за малодушие и нетерпение. Кроме всего, старец обучал своего ученика воздержанию, но не сразу, а постепенно, возводя его от меры в меру. Сперва он научил его по понедельникам, средам и пятницам не принимать пищи до захождения солнца, а потом отучил его в эти дни вообще вкушать что-либо. Вместе с тем он обучал его наукам светским - чистописанию, грамматике, арифметике и проч. В таковых неутомимых трезвенных трудах провел он у старца Геронтия 31/2 года. Когда старец увидел, что юноша в столь короткое время усовершенствовался во всех науках, то возвратил его князю Церетели, для прохождения других светских наук. Князь держал Иессея всегда при себе, и всюду, куда ездил, брал его с собой.
По истечении года, князь поручил ему следить за денежными приходами и расходами его свиты и также доверил от своего имени писать приказы, выдав для этого свою именную печать.

НА ЦАРСКОЙ СЛУЖБЕ И СВЯЩЕНСТВО

После двух лет, князь Церетели ввел Иессея во дворец, и царь Соломон II-й определил его в число писцов по делам приказным. Здесь он служил 2 1/2 года. По истечении этого срока, царь предложил ему жениться и принять священство, ибо в то время, в среде приближенных царя и знатных лиц страны, происходило волнение по поводу присоединения Имеретии к Российской Империи. Время было беспокойное, так как одни держались одного мнения, другие другого. Поэтому, царь счел благовременным присоединить Иессея к духовному званию, видя его простодушие и, вместе с тем, духовную настроенность.
Отец Иларион впоследствии вспоминал, что в это время царю не на кого было положиться в своем окружении, кроме главнокомандующего войском, князя Кайхосро Церетели, и некоторых других верных слуг. Преданный царедворец князь Георгий Церетели скончался, доставив этим царю великую скорбь; и так как после его смерти царь остался без человека, с кото-рым бы он мог поделиться своими сокровенными мыслями и чувствами, то он решил облечь Иессея в священный сан, дабы иметь в его лице духовника и советника в государственных вопросах.
Иессей, покорный воле своего господина, вступил в супружество с девицей княжеского рода по имени Мария. Прожив в доме ее родителей только две недели, он переехал в Кутаис, где вскоре был рукоположен, сначала в диакона, затем пресвитера и протопресвитера придворной церкви.
Царь Соломон держал о. Иессея постоянно при себе, поручая ему разрешать княжеские междоусобицы при разделах имений. Обязанность миротворца требовала большого такта и терпения со стороны о. Иессея и отнимала много времени, так что с женой ему приходилось видеться крайне редко. Это сильно печалило Марию. Однажды она узнала, что ее муж, вернувшись из очередной поездки в имение князей Абашидзе, поехал сразу в Кутаис, предварительно не навестив ее. Мария так близко приняла это к сердцу, что расстроилась здоровьем и, после шестимесячной болезни, скончалась, прожив только два года в супружестве.
Так как судьба Иессея была тесно связана с политической жизнью Имеретии в то время, то уместно будет поместить здесь его повествование о последних днях Имеретинского царства и судьбе царя Соломона. Все это было пересказано о. Иессеем о. Гавриилу-грузину, а с его слов записано русским духовником Пантелеимоновского монастыря на Афоне, о. Пантелеимоном.

КОНЕЦ ИМЕРЕТИНСКОГО ЦАРСТВА И БЕГСТВО ЦАРЯ СОЛОМОНА

После того, как в 1801 году Грузинское царство было присоединено к Российской Империи по просьбе царя Георгия XIII, русское правительство начало свои письменные сношения с Имеретинским царем о присоединении его царства к России. Царь Соломон II-й созвал совет из главных вельмож страны и положили так: так как царь не имеет наследника престола, то Имеретия до его смерти да сохраняет свою независимость, находясь с Россией в братских отношениях двух единоверных держав. Русские войска могут свободно проходить по территории Имеретии к Турецкой границе и войска Имеретии должны им оказывать помощь. Да будут отношения двух стран утверждены на таких священных условиях, которые свойственны помазанникам Божиим и народам христианским, соединенными неразрывным союзом душ - вечно и непоколебимо; а по смерти царя, в Имеретии должны быть введены законодательства Российской Империи. Протокол этого совещания был послан в Тифлис наместнику Кавказа для препровождения его Императору Александру I.
Хотя эти решения были одобрены всеми подданными царя Соломона, но в уме одного вельможи - князя Зураба Церетели - зрел другой план. Князь Зураб, будучи в Петербурге при царе Соломоне I-м и получив от Императрицы Екатерины II-й чин генерал-майора, впал в страшное самомнение; богатство и слава его в глазах народа вскружили ему голову. Двор его в Сачхери отличался пышностью, превосходящей царскую. Жил он в окружении дворян, многие из которых, изменив своему законному государю, перешли к нему на службу. В Имеретии, Грузии, Мингрелии и Гурии везде он имел родственные связи со всеми знатными родами. Жизнь он вел, как древний феодальный рыцарь, пользуясь полной свободой и неограниченной властью. Лицемерно выказывая свою преданность России, он пользовался доверием царя и его приближенных. На совете вельмож он подписался вторым под общим решением о конечном присоединении к России. На деле же он вынашивал замыслы, как бы свергнуть царя Соломона с престола и самому воссесть на него. Всякими путями он пытался расстроить дружеские отношения царя с императором. Противника царя Соломона II-го, Григория Дадиани, он вдохновлял на клеветнические письма против царя к Императору Александру I-му, а самому царю советовал не пропускать русские войска из Мингрелии в Грузию через Имеретию, ибо, говорил он, русские могут захватить царство прежде его смерти. Царь же, будучи человеком простосердечным и миролюбивым, не внимал его лукавым советам, так как он любил русских, считая их едино-верными братьями.
Когда князь не сумел посеять вражду между двумя монархами вышеизложенным образом, то он прибег к другому способу. Он начал сначала письменно сноситься с наместником Кавказа, а затем и сам ездил к нему не раз, внушая, что присутствие царя в Имеретии мешает умирению Кавказа. Царскую свиту он представлял ему в самых мрачных красках, как людей вероломных, своевольных и подозрительных, а самого царя, как человека малоумного и неспособного к решению государственных дел.
После неоднократных происков, он, наконец, успел в своих замыслах. Генерал-адъютант Тормазов представил императору донесение на основании клеветы кн. Зураба Церетели. Император, поверив клевете, повелел каким-нибудь образом заманить царя Соломона в Тифлис, а оттуда препроводить его в С.-Петербург на постоянное жительство.
В силу этого указа, ген. Тормазов, после секретного разговора с князем Церетели, написал царю и совету, дабы они не поставили бы себе в труд явиться в Сурам на границе Имеретии с Грузией для личного свидания и переговоров, так как у них для него имеется устный указ императора. Царь Соломон сразу же почувствовал что-то неладное и созвал совещание, чтобы написать ответ генералу. На совещании были подтверждены прежние решения, а генералу был дан ответ впредь не утруждать себя унизительными для царя и его народа предложениями. Под конец совещания князь Зураб Церетели восстал против этого общего решения, коварно прикрывая свои замыслы заботой о судьбе царя. Он стал доказывать всем, что нельзя в такой резкой форме писать ответ императору, что это может повлечь за собой войну и изгнание царя. В то же время он советовал царю, под видом прогулки или охоты, повидаться с генералом Тормазовым в Сураме и тем предотвратить грозящие Имеретии бедствия. Тут протопресвитер Иессей, почувствовав коварные замыслы князя Зураба, начал пред лицом всех присутствовавших на совете обличать его, как изменника своему царю, вероломного властолюбца и виновника всех неустройств и междоусобиц в государстве. Таким образом, о. Иессей заградил уста гордому князю и тот вышел посрамленным из дворца. Потребовав себе коня и с угрозами своему обличителю, он ускакал к себе в Сачхери. Упомянутое письмо было отправлено в Тифлис, и несколько дней спустя о. Иессей получил из дому известие о смерти жены. Тогда он поспешил отправиться домой, чтобы отдать последний долг почившей супруге.
В его отсутствие начались разногласия в совете: некоторые раскаялись, что написали это письмо, другие прямо поддерживали доводы кн. Церетели, а иные убеждали царя держаться совета протопресвитера Иессея и не покидать Кутаиса до окончания его 40-дневного плача по супруге. Царь не знал чьему совету последовать. К несчастью, превозмог коварный план князя Церетели, против которого так решительно восстал о. Иессей, и царь Соломон выехал из Кутаиса в сопровождении 300 воинов и, под видом прогулки, поехал в Сурам.
Генерал Тормазов, узнав о приближении царя, неожиданно для всех покинул Сурам и отправился в Гори, оставив наказ одному из чиновников известить царя, что дела чрезвычайной важности потребовали его срочного присутствия в Гори, куда он убедительно просит пожаловать Его Высочество (по словам о. Гавриила, имеретинских царей именовали Высочествами, а не Величествами). В случае отказа царя последовать в Гори, Тормазов приказал тому же чиновнику, при помощи оставленного в засаде войска и артиллерии, доставить его туда силой. Царь Соломон II приехав в Сурам, был встречен самым торжественным образом; но когда он узнал о хитрых маневрах генерала, то сильно опечалился столь неблагородным отношением к нему. Больше всего его волновала судьба родной Имеретии, что с ней будет, если из России будут присылать подобных недобросовестных людей, до каких бедственных состояний они доведут его страну? В скорби он говорил: "Неужели благоразумный Государь-Император России может назначать таких людей, вовсе не стоящих доверия?" И заплакал царь Соломон о судьбе своей страны, которую он с любовью неусыпно хранил в течение 25 лет и старался соблюдать народ свой в священных предписаниях Евангелия.
Ласковый прием чиновников, посланных от ген. Тормазова, не мог растворить горечи от первого известия. Со скорбью он говорил, что такое неблагородное поведение генерала требовало бы немедленной с ним расплаты, дабы слуга не возносился и не употреблял во зло оказанное ему доверие. Тут свита царя предложила ему сжечь городок и возвратиться домой, но он не согласился и, смирившись пред неведомыми судьбами Всевышнего, Который устрояет все дела человеческие, выехал в Гори.
Но генерал Тормазов, и там оставив в засаде войско, уехал в Тифлис, поручив своему чиновнику передать царю, что так как срочные дела потребовали его немедленного отъезда в Тифлис, он покорно просит Его Высочество посетить его в Тифлисе. Ложь генерала, столь унизительная для его чести, привела царя в негодование и он в сердцах сказал: "Неужели государство имеет свою опору на нечестных генералах, и неужели сам император доверяет таким людям, которые не могут приносить пользы ни религии, ни царю, ни стране?" Тут он трижды плюнул, отнеся это к чести генерала Тормазова, и нисколько не медля отправился в Тифлис.
Прибыв туда, он был встречен с большим почетом и помещен в самых великолепных комнатах, которые были окружены многочисленной стражей, под видом почетного караула. Когда пред ним предстал генерал Тормазов, то царь, стоя, не дав ему вымолвить ни слова, в гневе сказал: "Кто ты такой и какого происхождения и посредством каких заслуг достиг такого важного поста?" Когда генерал объяснил ему, что он происходит из древнего дворянского рода, то услышал в ответ такие слова: "Если бы ты бескорыстно достиг этого сана и если бы твое происхождение было таково, как ты говоришь, то ты бы никогда не позволил себе таким неблагородным образом оскорбить меня и довести до неприятных объяснений с твоим государем, но поступки твои низкие и не достойны ни сана ни рода твоего. Я мог бы сейчас же расправиться с тобой, как с дерзким смельчаком, но не сделаю этого, уступая присущему царям великодушию и ради чести твоего Государя - нашего брата". С этими словами он выслал его от себя. Генерал в сильном смущении вышел от него. Придя к себе, он вызвал грузинских князей Давида Джамбакуриан-Орбелиани, Константина Багратион-Мухранского и Давида Тархан-Моуравова, показал им указ Императора и стал оправдываться, пытаясь всю вину свалить на кн. Зураба Церетели, обвиняя его во всем, князей же он просил походатайствовать за него пред имеретинским царем, дабы он сменил гнев на милость, обещаясь, с своей стороны, написать императору и просить его об оказании царю в С.-Петербурге достойного приема. Затем он ослабил охрану и позволил царю свободно принимать посетителей.
Князья передали царю их разговор с генералом, но не смогли вывести его из унылого состояния, так как ни извинения, ни обещания радушного приема в северной столице, не веселили сердце царя. В собрании преданных ему людей царь проклял кн. Зураба Церетели: "Чтобы Господь Вседержитель опустошил дом его в возмездие за умышления его, так как по проискам его Имеретия прежде времени лишилась царя и правителя". В числе присутствовавших находился третий сын князя Зураба Церетели - Симеон. Услышав такое страшное проклятие из уст помазанника Божия, он в страхе пал к ногам царя и со слезами, задыхаясь от волнения, начал умолять его: "Государь! Отъими это проклятие от меня и от брата моего, митрополита Давида, ибо мы не участвовали ни в каких замыслах отца нашего и брата Григория!" Тогда царь сказал ему: "Не бойся ты этого проклятия, ибо правосудие Божие преследует только того, кто виноват; а кто не виноват, до него не касается".
Другое посольство от ген. Тормазова доставило царю известие, что, по полученному сообщению из С.-Петербурга, для царя там уже готов дворец, а для содержания его и свиты ассигнована довольно большая сумма денег, и Император всей душой желает иметь рядом с собой такого великого собрата, а для отъезда в Россию ему определен срок в два месяца. Царь через этих же послов ответил генералу: "Имеретия есть рай Божий и как бы один дворец для ее царя, поэтому меня не могут прельстить ваши петербургские дворцы. Умеренный стол, украшенный приношениями подданных имеретинского царя, составлял единственную роскошь во дворце, причем от этого стола питались и вельможи и нищие и странники и убогие, и все благословляли Господа. Такие огромные издержки весьма излишни для меня, и пускай Государь не обременяет этим государственное казначейство. Что же касается до обещания оказать мне любезный прием и обращаться со мной, как со своим собратом, то это, если станет угодно Богу, сбудется; насчет же моего приготовления, то чтоб генерал знал и прежде времени ни о чем не беспокоился, - эти два месяца я посвящаю молитве, так как отъезжаю в незнакомую страну".
После ухода посольства царь предался горячей молитве, изливая свои чувства пред Богом. Потом он пригласил всех своих людей и сказал им: "Все вы, братия мои, воспитанные мною или совоспитанники мои, до настоящего времени, находясь в нашем отечестве, проводили жизнь, во всем полагаясь на Промысел Божий, как я, отец ваш, так и вы, возлюбленные мои, присные мне братия и чада по сердцу. Само собою разумеется, что, находясь более 25 лет между вами властителем и будучи доволен всеми вашими услугами, я не имел нужды убеждаться в вашей преданности мне, ибо служение ваше само по себе это доказывало; ведь служа мне, вы даже часто бывали разлучены с вашими семействами, имея с ними редкие свидания. Но в настоящее время, по неведомым нам судьбам Промысла Божия, Господь попустил нашему образу жизни перемениться и теперь мы до смерти должны находиться на чужбине. Мне желательно спросить вас: кто действительно остается верен мне теперь? Нынешнее дело не какое-либо простое и скоропреходящее, оно превосходит силы человеческие. Кто хочет быть участником моей доли и разделить приключившуюся со мной беду?" Все тут же в один голос уверили царя в полной своей преданности и готовности разделить с ним все невзгоды и радости, позабыв об интересах своих семейств и имений, в доказательство чего они потребовали принести Живоносный Крест и пред ним принесли царю клятву в нерушимости своего слова.
Через несколько дней после этого царь позвал своего верного слугу - князя Кайхосро Церетели, и открыл ему свои мысли о предстоящем переезде в С.-Петербург. Он говорил о том что русский Император хочет иметь его около себя только для того, чтобы превозноситься своей славой, может быть не явно, но мысленно, что он царь царей и обладатель царств. "Подумай сам каково будет мое появление среди собрания государей во дворце? Это оставит на мне неизгладимое и унизительное пятно, лучше уж мне прежде времени принять горькую смертную чашу, нежели стать причиной бесчестия для моей священной династии. Итак, открывая пред тобой мою душу, поразмысли, как следует, и дай мне свой дружеский совет".
Князь Кайхосро, с детства преданный своему царю всей своей благородной душой, поспешил ответить: "Царь! Вам известно, что я готов доказать мою любовь к вам и душой и сердцем, прошу откройте мне ваше намерение". Тогда царь рассказал ему, что он готов лучше бежать в Турцию, или постричься в монахи, или все терпеть, как странник, но ни в коем случае не ехать в С.-Петербург, дабы не дать Императору возможности похвалиться, что он царь царей!
Князь Кайхосро пообещал во всем помочь царю и в тот же вечер сообщил всем князьям свиты о планах царя. Все еще раз поклялись в своей предан- ности. Тогда князь позвал к себе одного из мелко-поместных дворян и спросил его: "Как верноподданный своего государя, воспитанный и облагодетельствованный им, до какой степени ты любишь своего царя?" Тот отвечал, что для своего царя он готов забыть любовь к родителям и семейству, и для царя готов на все лишения. Тогда князь спросил: "Если бы обстоятельства потребовали тебя принять смерть за своего государя, будь то усечение мечом или виселица или разробление на части, пошел бы ты на это?" Он, смутившись, ответил, что нет, это ему кажется не удобоисполнимым и просил простить его, как человека слабого и малодушного. Князь поблагодарил за откровенность и наградил его деньгами, платьем и оружием. Когда он был потом представлен царю, то получил наказ ехать в Кутаис, рассказать царице обо всем подробно и просить, чтобы она немедленно ехала к Гурийскому владетельному князю и оттуда в Кобулетский Санджак в пределах Турции и там бы дожидалась царя, чтобы затем им вместе отправиться в Константинополь.
На следующий день после обеда князь Кайхосро призвал к себе одного молодого человека-дворянина, который сызмальства воспитывался при дворце и прислуживал царю во время трапезы, подавая ему воду и вино, и спросил его: "Ты, брат, находясь в такой близости к царю и пользуясь постоянно его покровительством, до какой степени предан своему благодетелю?" Он отвечал, что ради царя он готов пожертвовать всем, даже жизнью своей, и просит Бога случая доказать это на деле. Князь сказал: "В таком случае, готов ли ты на подвиг, чтобы избавить своего царя от неволи?" Тот, исполнившись искреннего восторга, отвечал: "Благодарю Тебя, Господи, что Ты удостаиваешь меня послужить царю своею кровью". Тогда князь открыл ему о замыслах царя и рассказал о своем плане: "К следующему вечеру ты обменяешься с царем одеждою и ляжешь на его постель. А царь в это время, переодетый в простого слугу, вместе со всеми князьями выедет из дворца, как будто в баню". Юноша с радостью пообещал все это исполнить и стал готовиться к смерти.
Затем князь Кайхосро предложил князьям разыграть пред стражей, будто у них возник раздор из-за переезда в Россию, что они искусно и исполнили. Поднялся шум, крики и споры. Прибыл сам генерал Тормазов и пытался уговорить расходившихся князей успокоиться, но тщетно. Почти все кричали, что не желают ехать в С.-Петербург. Тогда на шум вышел царь Соломон и заявил, что если кто не желает ехать с ним, то может возвращаться домой. Почти вся свита, за исключением шести князей, пожелали вернуться. В этот же вечер князья оседлали своих лошадей и выехали из Тифлиса, остановившись в 7 километрах за городом, где стали приготовлять запасы для дальнейшего пути. На другой день некоторые из них появились в городе, делая вид, что занимаются необходимыми для дороги покупками, тайно же они сообщили князю Кайхосро, что все уже готово для побега.
Вечером, как только начало смеркаться, царь поменялся со своим верным слугой одеждой и, взяв в руки глиняную посуду для вина, вышел со всеми оставшимися с ним из свиты, а верный слуга запер дверь и лег в постель своего господина. Князь Кайхосро сказал дежурному начальнику караула, чтобы никто не беспокоил царя до их возвращения из бани.
Выйдя из дворца, они направились к банным воротам, а по дороге зашли к одному торговцу хлебом - имеретинцу, чтобы купить теплый лаваш. Этот имеретинец, пристально посмотрев на переодетого царя, спросил их: "Кто этот благородный человек? Должно быть, он не из слуг, хотя по своей одежде и кажется таким, но по лицу видно, что это знатная особа". Тут князь Симеон Церетели, господин этого торговца, в гневе стал выговаривать ему: "Давно ли ты стал таким ритором и безо всякого разбора вмешиваешься не в свои дела? За такую дерзость я продам тебя князю Кикнадзе!" Этот князь отличался самым жестоким обращением со своими крепостными. Испуганный этой угрозой, торговец, незаметно оставив лавку, бежал. Князья взяли несколько теплых лавашей и, дав их нести царю, отправились дальше. Минуя базар, они приблизились к баням и, завернув к одному виноторговцу, купили у него кувшин вина и дали его также нести царю. Проходя между банями и кожевенными рядами, они стали подыматься к персидским воротам, находящимся в Сейдабадском квартале. По дороге им встретились два армянина; один из них, разглядывая подымавшихся, обратил внимание на царя и, удивившись его красоте, статности и высоте роста, сказал своему спутнику по-грузински: "Посмотри-ка на этого человека, как он прекрасен!" Этот воз-глас привлек внимание еще нескольких армян, стоявших рядом. Один из них сказал: "Они, кажется, имеретинцы", - а другой прибавил: "А этот красавец, должно быть, их царь". Эти слова так поразили царя Соломона, что он неожиданно упал и разлил все вино. Князья Кайхосро и Симеон поспешно подняли его и первый стал ему выговаривать: "Послушай парень, ты такие шутки сегодня уже неоднократно делал. Что за притча? Пьян ли ты или бес тебя смущает? За такие шутки мы тебя так проучим, что долго будешь помнить!" Эти слова вывели царя из обморочного состояния и процессия двинулась дальше.
Уже выходя из города, князь Кайхосро укорял царя за его робость и малодушие. Царь от переживаний так ослабел, что не мог сам идти дальше, его подняли на руки и несли на плечах. Но скоро Господь облегчил его страдания; по дороге они встретили князя Баратошвили, ехавшего в Тифлис. Князя попросили уступить царю своего коня, рассказав ему о всех злоключениях, выпавших на его долю. Благородный князь сразу же уступил коня и все свои запасы, которые его слуга вез на другом коне и пожелал им счастливого пути.
Скоро они дошли до условленного места встречи и, соединившись с остальной частью свиты, продолжили свой путь через Триалетские горы в Ахалцих. На третий день они приблизились к городу, и послали вперед гонца уведомить пашу о приближении царя, и о его намерении направиться в Константинополь к султану Махмуду.

ПРЕБЫВАНИЕ В ТУРЦИИ И КОНЧИНА ЦАРЯ

Ахалцихский паша, получив такое известие, выслал почетную конную охрану для встречи царя, а потом и сам со свитой выехал за город и устроил, по турецкому обычаю, целый конный парад, ради приезда дорогого гостя. Паша принял царя с великой радостью, и из-за его приезда в городе наступил настоящий праздник, особенно для угнетенных христиан. Паша отвел для царя богатые покои, отпускал из своей казны, на его содержание, крупные суммы денег и сам каждый день посещал его по вечерам, утешая и обнадеживая его возвращением Имеретинского царства. Вместе с тем, он отправил в Константинополь чиновника к султану Махмуду, извещая его о переходе Имеретинского царя в Ахалцихский пашалык (область в Турции, управляемая пашой) и ходатайствовал о помощи несчастному царю. Этим он намекал султану, чтобы послано было войско для наказания мятежных имеретин, собравших своим вероломством и изменой столько бед на голову царя Соломона.
Султан, получив сообщение Ахалцихского паши, написал фирман (Указ турецкого султана) следующего содержания: "Имеретинский царь Соломон принимается Оттоманским правительством под свое покровительство с обещанием дать ему полную свободу и безопасность до возвращения ему его царства. Для содержания царя и свиты выделить из доходов, получаемых с иностранных товаров в Эрзеруме и в подведомственных ему городах, также из доходов от десятин, получаемых Турцией с пшеницы, ячменя, крупного и мелкого рогатого скота и домашних птиц". В ответ на желание царя явиться в Константинополь к султану, последовал отказ. О посылке войска для усмирения противников царя, султан не дал паше никаких наказов, но, притом, не писал ничего и о том, чтобы не посылать в Имеретию добровольцев (баши-бузуков). О возвращении царю его престола, он указал ждать времени обострения отношений между Россией и Европейскими державами, а до этого определил ему жить в городе Эрзеруме. Когда царь Соломон получил такой милостивый рескрипт, то он ободрился и вышел из сумрачного состояния и решил пойти войной на Имеретию, дабы наказать своих вероломных подданных. С согласия паши, он объявил набор добровольцев, всех желавших послужить чести и славе турецкого оружия, чтобы выгнать русское войско из Имеретии. Вследствие этого воззвания, нашлось довольно много охотников, жаждавших более пролития христианской крови и грабежа, чем оказания помощи несчастному царю.
Удивительно, как мог царь решиться на такое небогоугодное дело! По всей Имеретии были разосланы верные царю люди, поднимавшие народ на восстание. В народе произошло разделение: часть стала за царя, другая против него и присоединилась к русскому войску, к царю они писали письма, что не желают его больше видеть на Имеретинском престоле и просили удалиться за пределы страны. Но царь не послушал этого благоразумного совета и начал войну. В Турецком войске начала свирепствовать чума и в Имеретии она истребила множество народа мирного населения. Война не оказалась успешной для царя Соломона. Он был разбит русскими войсками и должен был возвратиться в Ахалцих.
В это тяжелое для царя время протопресвитер Иессей Канчавелли оставил свою родину и отправился в Эрзерум, чтобы послужить своему государю в постигшей его беде.
Эрзерумский паша Вааме-Эминь принял царя с радушием, определив ему хорошее помещение и содержание. Но не долго пришлось ему наслаждаться этим покоем, ибо генерал Тормазов разными подарками стал обольщать корыстолюбивого турка, требуя от него стеснить царя во всем. Вследствие этого, паша стал обращаться весьма дурно, перевел царя и его свиту в старую казарму, в которой им пришлось томиться несколько лет, а от содержания, положенного царю, он стал удерживать половину.
Царь вскоре потерял терпение и, не сказав ничего паше, оседлал коней и, вооружившись как на войну, приготовился ехать в Трапезунд. Когда об этом узнал паша, то послал янычара васы, прося известить его, чем объяснить такой неожиданный отъезд. Царь ответил, что незаслуженное ничем отношение паши является причиной этого и что он больше не может жить в его пашалыке и потому едет в Трапезунд, чтобы оттуда сообщить султану обо всем. Паша возразил, что без разрешения султана царь не имеет права выезжать из Эрзерума и советовал ему успокоиться, обещая со своей стороны лучшего обращения. Царь вынужден был повиноваться и вернулся, ожидая другого удобного случая.
Случай этот не замедлил представиться. В мае 1812 г., во время турецкого рамазана, когда турки после ночных увеселений предались сну, царь собрал своих людей и, оседлав лошадей, поспешно выехал из Эрзерума. Когда они приблизились к границе Вайбуртского санджака, то обнаружили, что их преследует отряд янычар. Царь решил не бежать дальше, но сразиться с ними.
В это время, мимо проезжал государственный сановник из Константинополя. Приветствовав царя, он поехал дальше; поравнявшись с отрядом янычар, он спросил, чем объяснить их столь быструю скачку. Когда ему объяснили, что они посланы в погоню за имеретинским царем от паши Вааме-Эминь, чтобы схватить его живым или мертвым, то сановник, с обычной турецкой иронией, сказал: "Акылсызларынынь казандыгы, аклы, саабилах еймишлах", т.е. "Безумные сварили, а умные скушали". Затем, обратившись к начальнику отряда, сказал: "Да, брат! видно, что верный ты слуга своему паше, а не султану; и какую ты получишь выгоду от своего паши? Пожалуй, ты схватишь царя, но за это пострадаешь, так как оскорбишь честь его. А если ты сразишься с ними, то они вооружены так, что могут постоять и против целого войска. Так что тебе от этого труда не будет никакой пользы, разве что ваши головы полетят, как арбузы! Паша не сможет защитить тебя от гнева султана; ему самому придется думать о своей голове. Лучше тебе вернуться назад". Между тем, царь на другой день достиг города Байбурта. Муселлим (градоначальник) принял их радушно и два дня угощал, а на третий они направились в Гымыш-Хану, где они были встречены греческим православным духовенством, и там остались на два дня.
Оттуда, после двухдневного пути, они достигли Трапезунда. Паша этого города, Осман-Хази-Назар-Оглы происходил из грузинских князей, и не знал от радости что сделать для достойной встречи Имеретинского царя и потому, пригласив консулов иностранных держав и православное духовенство, решил выйти вместе с ними за город для встречи царя. Прием был столь радушный, что царь очень был утешен. Затем паша сообщил в Константинополь о приезде Имеретинского царя и его свиты и спрашивал, какие будут повеления о достойном приеме гостя. Царь Соломон, в свою очередь, послал через своего посла - князя Иоанна Лионидзе - послание, в котором описывал султану все свои скорби и притеснения, перенесенные им от Эрзерумского паши. Когда султан прочел это послание, то от волнения даже прослезился, как свидетельство-вал князь Лионидзе. Потом долго пребывал в задумчивости и вдруг рыкнул, как лев: "Аман, джаллат", и по появлении "джаллата" (палача), написал маленькую записку и приложил к ней печать; затем дал такой приказ палачу: отправиться в Эрзерум и отрубить голову у паши Вааме-Эминя, имение его конфисковать, а жен и детей отослать в рабство; и чтобы через 20 дней он вернулся в Константинополь с головой паши, предварительно заехав в Трапезунд и показав ее царю.
Прибыв в Эрзерум, джаллат появился пред домом паши, и не входя внутрь, вызвал его на улицу. На крик паши собрался чуть не весь город. Палач достал повеление султана и прочел его вслух пред всеми. Бедного пашу схватили, поставили на колени и палач отрубил ему голову. Прибыв в Трапезунд, он показал голову царю. Царь, увидав ее, чуть не лишился чувств и приказал унести поскорей этот трофей с его глаз.
Между тем, князю Лионидзе, задержанному в Константинополе султаном, были выданы из казны на имя царя богатые подарки; видя такое благоволение султана к царю, многие турецкие сановники, а, больше всех, грузинские паши, служившие у турок, тоже сделали свои пожертвования, так что князь Лионидзе вернулся к царю с кораблем, нагруженным подарками.
Немного времени спустя, султан Махмуд написал царю, что ныне Россия, связанная войной с Наполеоном, не сможет противодействовать его воцарению и он советовал ему объединиться с войсками Эрзерумского, Трапезундского и Потийского пашей и двинуться на Имеретию. Но послание это уже не обрадовало царя и он со скорбью воскликнул: "Зачем я зачался в утробе матери моей, если из-за меня должны такие бедствия постичь христианский край!" Он написал султану в ответ, что премного благодарен ему за заботу о нем, но просит отложить это дело на три месяца, ссылаясь на свою болезнь и нездоровый климат Потийской крепости. После этого, он собрал всех своих людей на совет и предложил им тайно выехать из Трапезунда морским путем в Крым, а оттуда в С.-Петербург к русскому Императору, для примирения с ним и мира.
Но прошло положенное время, и они вынуждены были отправиться в Поти. Когда туда приехал царь и за ним турецкие войска, то князья из Кутаиса, Мингрелии и Грузии написали ему, чтобы он больше не пытался вернуться на Имеретинский престол вооруженною рукою турок.
Здесь оканчиваются записи, составленные со слов монаха Гавриила-грузина по просьбе духовника Русика, о. Иеронима. Отец Гавриил подробно знал о жизни старца Илариона, но, к сожалению, его повествование не было доведено до конца по причине тяжелой болезни (грудная жаба) о. Гавриила и его скорой кончины - 27 окт. 1865 г.
Царь Соломон II-й вернулся в Турцию, где и скончался в Трапезунде в 1814 году.

ПРИЕЗД В РОССИЮ И ПРЕБЫВАНИЕ В МОСКВЕ.

Свиты царя Соломона, собственно имеретин, было 600 человек. По кончине царя, протопресвитер Иессей вознамерился, во что бы то ни стало, отправиться в Россию, о чем он и сообщил всем царедворцам и предлагал им последовать его примеру. Многие с радостью приняли решение, но исполнению его мешал страх пред гневом Императора. Отец Иессей успокаивал всех и обещал всю заботу о ходатайстве пред Императором взять на себя. Тут же он написал прошение от лица князей и прочей свиты и переслал Императору. Государь милостиво принял это прошение, не только простил своих недавних врагов, но и возвратил им их прежние чины и имения. Одних князей в числе царской свиты было 76 человек.
В мае месяце 1814 года, спустя только три месяца после кончины царя Соломона, о. Иессей со всеми прочими вернулся в Имеретию, и поселился в доме своих родителей. Теперь, освобожденный от обязанности царского духовника и от плена, он стал искать себе удобное место для прохождения безмолвного жительства. Думал он поселиться близ родного села, или в пустыне, при Табакинском монастыре, где он провел первые годы своей юности. Но не прошло и семи месяцев по возвращении его на родину, как Имеретинская царица Мария потребовала его к себе в Москву, куда она была привезена из Имеретии после бегства царя Соломона в Турцию. Отец Иессей, как царский духовник, мог ей сообщить больше всех о последних днях ее мужа. Верный своему долгу, о. Иессей не замедлил явиться к царице и передал ей обо всем происшедшем.
Уважая преданность о. Иессея к ее покойному мужу, а, вместе с тем, не желая иметь своим духовником чужестранца, царица оставила при себе о. Иессея. Он привез с собой значительную частицу Животворящего Креста Господня, собственность царя Соломона, которую царица Мария взяла в свою дворцовую церковь.
Неизвестно по какой причине, то ли из-за заслуг о. Иессея пред Императором в деле обращения свиты царя Соломона в верноподданных Российской Империи, то ли по представлению и ходатайству царицы Марии, Государь Император Александр I пожелал возвести его в столичные архиереи. Но высота сана никак не могла прельстить пустыннолюбивую душу о. Иессея, он неуклонно стремился к уединению.
Поселившись во дворце, он скоро увидел в каком больном духовном упадке находилась религиозная и нравственная жизнь царедворцев, в сравнении с тем благочестием, какого держались бывшие Имеретинские цари и весь народ. Он заметил, что царица и ее двор стали больше предаваться светским развлечениям, забывая о своих христианских обязанностях. Несоблюдение постов в среду и пяток, постоянные увеселения, а затем и разврат, пример к которому подала сама царица, заведшая себе фаворита, - все это крайне тяготило о. Иессея, как духовника, и как строгого христианина, привыкшего с детства жить по заповедям Господним. Все увещания и наставления о. Иессея пренебрегались.
Несмотря на строгое отношение к себе, он стал замечать, что и в его жизни, носившей отпечаток строгого аскетизма, произошли разительные перемены; волею или неволею он вынужден был подчиняться условиям столичной жизни: стол его стал изобиловать различными кушаниями, вина он пил много и спал на пуховых перинах. Но ко всему этому присоединилась еще и новая, более серьезная, опасность - опасность глубокого и тяжелого падения. Отец Иессей отличался внешней красотой: высокий ростом, широкий в плечах, статный, красивый мужчина; красота души отражалась на благо-образном лице его и невольно взоры многих останавливались на нем. В благочестиво настроенных душах он вызывал уважение, а в людях страстных, чувственных - нечистые похотения. Отцу Иессею пришлось испытать всю лютость нападений исконного врага через придворных дам и девиц, которые своею нескромною навязчивостью до того стеснили его скромную душу, что он твердо решил, во что бы то ни стало, удалиться из дворца, ибо не находил другого средства избавиться от преследований этих женщин, а вместе с тем созна- вал, что одному ему не переделать придворных нравов.
Стесняемый отовсюду, о. Иессей многократно просил царицу уволить его от тягостной столичной жизни и отпустить на родину, но царица и слушать не хотела об этом, иногда отшучиваясь, а иногда и решительно отказывая ему. В свою очередь, и о. Иессей неоднократно решительно заявлял ей, что, если она не отпустит его волей, то он уйдет тайно. На что царица, смеясь, замечала, что здесь не Имеретия, и такие побеги не возможны: его в первом же городе схватит полиция и по этапу пришлет обратно к ней. Но, несмотря на ее угрозу, он твердо заявил, что все-таки уйдет из дворца. Так прошли три с половиной года, которые явились сильным испытанием для благочестивой души о. Иессея, испытанием несравненно большим, чем семилетнее странствование с царем Соломоном на чужбине.
Пребывая в таком бедственном положении, о. Иессей находил успокоение для своей души только в молитвенном обращении ко Господу и Его Пречистой Матери. Изливая пред Ними свою наболевшую душу, он молился Им исполнить его заветное желание - поселиться отшельником в пустыне. Также молился он св. великомученику Георгию, к которому с самой юности в родительском доме он возымел особую веру, и от которого много раз в своей жизни получал помощь.
Вскоре о. Иессей познакомился с архимандритом Афонского Иверского монастыря, проживавшим в Николаевском монастыре. Этот архимандрит впоследствии открыл святогорцам, кем был о. Иессей на самом деле, так как на Афоне он скрывался под видом нищего, простого монаха.
Время шло, а с ним и скорби о. Иессея все возрастали, день ото дня. Однажды, он в откровенной беседе с камердинером царицы Марии, человеком глубоко ему преданным, открыл свое заветное желание. Тот одобрил это благое намерение и пообещался помочь. Составив план, он сообщил его о. Иессею. Предварительно крепко помолившись, они отправились к митрополиту Серафиму. Митрополит часто посещал царицу и хорошо знал камердинера и самого о. Иессея - ее духовника. Придя к митрополиту, камердинер сказал, что царица прислала его просить о выдаче паспорта о. Иессею, так как он едет на время домой в Имеретию. Митрополит, ничего не подозревая, тут же распорядился о выдаче паспорта, который вскоре и был получен.
Окрыленный надеждой на исполнение своего желания, о. Иессей явился к царице, и по-прежнему стал говорить ей, что он уедет. Царица смеялась над его словами; а когда он сказал, что получил уже паспорт, то она ответила, что никогда этому не поверит, ибо без ее позволения ему паспорта никто не выдаст. Со словами: "Прощайте, я отправляюсь!", отец Иессей оставил царицу и выехал в ту же ночь. Он же не поехал в Грузию, зная, что там легко разыщет его царица и снова вызовет в Москву, а направился прямо в Одессу и, нигде не останавливаясь, прибыл в Константинополь. Намерение его было посетить Палестину и Синай, и там, где-либо в тех местах, где в древнее время подвизались грузины, поселиться. Об Афоне же он почти ничего не знал.
В Константинополь он прибыл в дни Пятидесятницы и отправился к иерусалимскому Патриарху посоветоваться касательно поездки в Иерусалим. Патриарх объяснил так: если о. Иессей намерен дожидаться Пасхи в Иерусалиме, то придется почти целый год прожить там и это ему наверно наскучит, а потому лучше отправиться на Афон, провести там время до зимы, а оттуда уже к Великому посту приехать в Иерусалим. Поблагодарив Патриарха за добрый совет, они расстались.
Само собой разумеется, что при мысли об отправке на Св. Гору, в царство иноков, у о. Иессея должны были появиться мысли о постоянном своем водворении на Афоне. Судя по всему, он серьезно задумывался об этом и решимость всецело послужить Господу была у него велика, ибо сразу же он переменил свои шелковые одежды на ветхое рубище нищего, чем надеялся скрыть свое мирское прежнее величие и в неизвестности поработать Господу в полном самоотвержении. Найдя корабль, отправлявшийся на Афон, о. Иессей покинул Константинополь. На Св. Гору он прибыл в 1819 г.

ПОСТУПЛЕНИЕ В ДИОНИСИАТСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Прибыв на Афон, о. Иессей поселился в Иверском монастыре. В нем он не нашел ни одного грузина, и, не зная греческого языка, объяснялся с некоторыми братиями по-турецки; но так как знавших турецкий язык было немного, то о. Иессей большую часть времени проводил в молчании. Монастырской братии он сказал, что родом он из Грузии, человек бедный, что доказывал и внешний его вид - ветхая и грязная одежда, что приехал он на Афон поклониться святыням и посмотреть Св. Гору. Его, по обычаю, отвели на архондарик (приемная для гостей), где он провел одну неделю, посещая церковные службы и присматриваясь к монастырской жизни.
Никто на него не обращал особого внимания. Молча ходил о. Иессей по обители, внимательно наблюдая за внутренним бытом необщежительного монастыря. Но идиоритм (необщежительный устав) ему не понравился, и он сказал себе: "Хоть и наш это монастырь, но не тут мое место". В одно утро, он вышел за монастырские ворота и, остановившись в раздумье, заметил, что некоторые из братии, повесив за плечи торбы, куда-то направляются. Он спросил: куда они собираются идти? Ему отвечали, что идут на храмовой праздник в монастырь Дионисиатский, т.к. завтра праздник Рождества св. Иоанна Крестителя. Отец Иессей спросил: не возьмут ли они и его с собой? Те отвечали: "Если хочешь - пойдем". И он пошел с ними.
По местному обычаю, все приходящие на праздник прежде всего отправляются на архондарик и занимают предложенное им место. Здесь их угощают рюмкой раки, чашечкой турецкого кофе и холодной водой, потом они отправляются в трапезу подкрепиться и затем уже идут на бдение. Но с о. Иессеем случилось иное: при входе в монастырь он потерял своих спутников в толпе народа, и остановился в воротах; а те, забыв, что он не знаком с местными порядками, не стали искать его. Отец Иессей с самого утра ничего не ел и сильно проголодался. Не дождавшись, чтобы кто-нибудь пригласил его в трапезную, и услышав, что уже начали благовестить к всенощному бдению, он в числе прочих пошел в церковь, решив, что, ради памяти великого пророка Иоанна Крестителя, тот день в монастыре считается строго постным и братия ничего не вкушает.
Удивила его длительность службы, ибо прошла вся ночь, а бдение еще продолжалось; кончилось оно только спустя два часа по восходе солнца. Отец Иессей подумал - дадут ли теперь поесть? Не будут ли и сейчас продолжать поститься? Но началась литургия; а после нее все пошли в трапезу, следом за всеми и о. Иессей. Праздник тот послужил для него большим духовным утешением. Порядок службы, образ жизни монахов, строгость и благочиние во всем так понравились ему, что не хотелось покидать обители.
На третий день праздника архондаричий спросил гостя: что же он не уходит вместе с другими? Отец Иессей отвечал, что ему хочется еще пожить и посмотреть чиноположение монастыря, в чем он находит для себя большое утешение. Архондаричий заметил, что, если он этого хочет, то нужно взять благословение у игумена, как того требует порядок и монастырский устав. Отец Иессей пошел к игумену, хорошо говорившему по-турецки, и объяснил ему, что строгий порядок Дионисиата очень понравился ему, и он желал бы еще пожить здесь и посмотреть, на что просит благословения, а если угодно игумену принять его, то он готов остаться навсегда. Игумен Стефан, видя его телесную крепость, согласился принять его, сказав, что ему нужны рабочие руки, и назначил на послушание в магерную.
В Дионисиате о. Иессей нашел своего старого друга, о. Венедикта, грузина, жившего в то время близ монастыря в пустыне. Великим постом в 1821 году они вместе приняли постриг в великую схиму. При постриге о. Иессей получил имя Илариона, и т.к. его подводили первым, то по монашеству он стал как бы старшим братом о. Венедикта; но о. Иларион всегда сам считал о. Венедикта старшим себя, особенно в отношении к подвигам, что видно будет из дальнейшего жизнеописания. К постригу им приготовили новую одежду, но о. Иларион отказался от нее и просил одеть его в то же ветхое рубище.
Послушания он проходил различные: кроме кухни и трапезной, он работал на всех тяжелых работах, бывал и на монастырских виноградниках - на Моноксилите, недалеко от границы Афона, и во время трудов выбирал преимущественно те работы, которые были самые тяжелые и трудные. На виноградниках он брал самый тяжелый и большой декиль, глубоко загонял его в землю, и так ее вскапывал, что никто другой не мог подражать ему в этом. Также и в монастыре он неустанно нес все послушания, будучи наделен от Господа как крепостью сил телесных, так и ревностью к подвигам.
Несмотря на то, что он не знал греческого языка, братия полюбила его, за примерное трудолюбие, кроткую и подвижническую жизнь. Живя в Дионисиате под именем простого бедного грузина, и ничего абсолютно не имея, о. Иларион никогда не запирал своей келлии. Однажды, один из братии зашел в его келлию в его отсутствии, и, увидев жестяную банку, полюбопытствовал, что в ней находится. К своему великому удивлению, он нашел в ней русский паспорт и турецкий фирман, в котором было написано, что владелец его иерей. Немедленно рассказал он игумену о своей находке. Игумен вызвал к себе о. Илариона и спросил, что хранится в его жестянке? Отец Иларион ответил, что это его паспорта. Тогда игумен повелел принести их и показать ему. Отец Иларион, надеясь, что никто не умеет читать по-русски и по-турецки, принес их игумену; но, к великой его скорби, оказалось, что один монах читал по-турецки, и смог прочесть фирман.
Тогда все узнали, что он иерей. Отец Иларион убедительно просил братию не говорить об этом больше никому. Да и вообще у греков часто случается, что иерей из мира, вступая в монашество, не допускается до служения, а причащается вместе со всеми простыми монахами.
Около двух лет провел о. Иларион в тяжелых послушаниях, исполняя все с любовью и самоотвержением. Смущала его только то, что, не зная греческого языка, он лишался слышания слова Божия. Поэтому, однажды он решился высказать свои мысли игумену и взять у него благословения сходить в Ивер и выпросить книг на грузинском языке, которых, он заметил, там было очень много; ибо душа его стосковалась без чтения Священного Писания. Игумен благословил и о. Иларион отправился в Ивер в своей обычной ветхой и грязной одежде.
Подойдя к Иверскому монастырю, он остановился помолиться пред чудотворным образом Божией Матери, находящимся над монастырскими воротами. В это время, дело было вечером, в портике (подворотня при входе в монастырь) сидели старшие братия и, среди них, оказался тот самый архимандрит, с которым о. Иларион познакомился еще в Москве. Лишь только он увидел о. Илариона, тотчас же узнал его, и к удивлению всех, бросился к нему и начал лобызать его плечи и руки, восклицая при этом: "Бре! бре! - папа Иессее, папа Иессее! Агие пневматике! Пневматике василикос!" ("Эй! эй!- отец Иессей, отец Иессей! Духовник святый! Царский духовник! (греч.)). Удивляясь такому необычному приветствию, все встали и подошли к ним. Архимандрит же, держа за руку о. Илариона и представляя его своим отцам, сказал: "Это о. Иессей - царский духовник, с которым я имел счастье познакомиться в Москве, во дворце Имеретинской царицы". Удивленные монахи повели его в монастырь, где все изумлялись такому неожиданному открытию, а особенно те, которые видели его два года назад в обители, как нищего пришельца. Архимандрит упрекал их, что упустили из монастыря такого важного человека. Братия оправдывались, как могли. Архимандрит ввел его в свои покои и три дня не отпускал от себя, умоляя остаться в их монастыре. Он предлагал ему поселиться в лучших келлиях, на полном монастырском содержании с прислугой, но убедившись, что о. Иларион остается непреклонен, дал ему грузинские книги и отпустил с великим сожалением.
С торбой за плечами, вернулся о. Иларион в Дионисиат, не подозревая, что о нем уже и там все стало известно; ибо слух, что в Дионисиате, под видом простого монаха, скрывается царский духовник, быстро разнесся по всему Афону. При входе в монастырь, вратарник вежливо поклонился ему и приветствовал, как старца, и дал знать игумену. Тот встретил его с распростертыми объятиями, братски упрекнув за то, что он не объявил о себе - кто он. Отец Иларион, расстроенный такой встречей, сказал: "Не на пользу мне было посещение Ивирона, лучше бы было не ходить туда, ибо я пришел на Св. Гору оплакивать свои грехи, и в неизвестности мне было бы покойнее, нежели теперь". Игумен уже не хотел допустить его к исполнению прежнего послушания, а просил принять на себя духовничество. Но о. Иларион от этого решительно отказался и усиленно просил, чтобы его не лишали возможности послужить братии, и тут же отправился в магерную. Но не долго он пробыл там, ибо общее уважение теперь повсюду преследовало его. Братия не давали ему исполнять прежних, столь любимых им, тяжелых работ, но пытались во всем - в поднятии тяжестей, ношении воды и дров - предварить старца. Кончилось это тем, что он оставил магерную и поселился в пустынной келлии близ монастыря.

ИСПОВЕДНИЧЕСТВО

В это время (1821 г.), по случаю греческого восстания, повсюду производились суды и казни. Кровь христианская лилась рекою, ибо турки силой оружия хотели подавить восстание и усмирить мятеж. А так как и Афон был замешан в этом восстании, то и он подвергся тяжелым последствиям войны. Солунский правитель, Абдул Робут-паша, с многочисленным войском двинулся к Афону с Кассандры и расположился лагерем на Кумице - на перешейке близ границы Афона.
Это было в начале 1822 года. Оттуда паша послал грозное повеление, чтобы все настоятели монастырей явились к нему на поклон, в противном случае обещал занять Св. Гору и разорить монастыри. Игумены, зная жестокость турок и их фанатизм, распаленный к тому же восстанием христиан, не решались явиться к паше, сознавая, что им уже не остаться в живых. Каждый из них пытался уклониться от грозящей опасности и пытался заменить себя каким-нибудь добровольцем-поверенным, не боящимся пострадать от неверных.
В это время и Дионисиатский игумен Стефан, боясь сам отправиться к паше, просил о. Илариона, чтобы он потрудился вместо него пойти к паше. Отец Иларион охотно принял это предложение, сказав: "Я не боюсь турок". Но игумен предупредил его, что теперь дело предстоит не легкое, ибо, когда они отправятся к паше для переговоров, то из монастырей вся братия выйдет и заберут с собой все ценности и святыни, для чего уже и каюки готовы. С отъездом посланников к паше все из монастырей выедут, а это не сможет остаться незамеченным для турок, и они, конечно, в отместку за этот обман, убьют всех посланных; следовательно, его ожидает явная смерть. Отец Иларион изъявил полную готовность на все, так как у него с давнего времени было желание пострадать за Христа и сподобиться мученичества. Игумен сказал: "Вот теперь самый благовременный случай, - воспользуйся им для общего блага". С о. Иларионом отправились еще двое - иеромонах Пантелеимон и один монах.
Достигши Кумицы, они явились к паше и вручили ему письмо от Священного Кинота (Иера Кинотис - священное собрание представителей всех монастырей, - орган управления Афоном), в котором были поименованы поверенные от монастырей. Паша начал читать, и когда дошел до имени о. Илариона-грузина, то остановился, взглянул на отцов и спросил, кто из них грузин? Они указали. Тогда паша спросил по-грузински: "Какой ты области?" - "Из Имеретии", - отвечал о. Иларион. - "А я из Абхазии". - "А из какого города?" - спросил старец; тот назвал город. - "Это город соседний моему местечку. А фамилия твоя какая?" Паша назвал свою грузинскую фамилию. - "Ну так, я и дом твой хорошо знаю", обрадовался о. Иларион. Паша оказался сыном православного священника. В юности он был уведен, продан туркам и обращен ими в мусульманство. "Итак, мы земляки с тобою", сказал паша. "Давно ли ты здесь живешь, и зачем пришел сюда?" "Я пришел сюда, чтобы Богу молиться и живу здесь уже три года".
После этих объяснений паша заговорил с о. Иларионом по-турецки: "Зачем ты зашел к этим разбойникам? Зачем ты, честный и благородный человек, один замешался в среду этих негодяев? Браня нещадно Афон и афонцев, паша, между тем, убеждал о. Илариона оставить Св. Гору, представляя ему всякие доводы, между прочими и тот, что он пришел сюда с намерением порубить всех афонцев; но, жалея его, как благородного человека и соотечественника, не хочет подвергнуть его той же участи. Пытаясь всячески убедить о. Илариона, он предлагал ему свой дом за Солунью, где живет его жена, - говорил, что напишет о нем султану, от которого обещал ему все милости, куда бы он ни переселился - в отечество ли, или в Солунь, - все будет ему предоставлено. На это о. Иларион возразил паше, что он пришел на Афон для спасения своей души и что ему, кроме этого, ничего не нужно.
Паша снова стал убеждать о. Илариона оставить Афон - это "гнездо разврата и разбойничества" Он брался отправить его на свой счет и, именем султана, обещал ему всякое покровительство. Но о. Иларион отверг это предложение, а об афонцах сказал: "Нет! это люди честные и истинные рабы Божии". Потом стал обличать пашу за отступничество от веры своих отцов и от своего отечества. "Вот как ты бесчестно поступаешь", говорил о. Иларион, "отступил от истинной веры христианской и в довершение горшего заблуждения и погибели идешь вооруженною рукою на последователей Христовых, проливая их неповинную кровь, и забираешь насильственно христианских юношей, чтобы ввести их в то же богоотступничество, в ту же погибель!" Паша же в ответ обвинял афонцев в восстании против власти турок и в подстрекательстве на то всех окрестных жителей. Что же касается до забранных с Афона мальчиков, то он говорил, что они могут с пользой послужить государству, и не должны быть погребаемы в пустыне.
Потом паша начал кощунствовать относительно православной веры, заявив: "Какое заблуждение христиан верить, что девица родила Бога. Как будто утроба человеческая может вместить Бога, и родившая остаться Девою". На это о. Иларион возразил: "Ты не понимаешь таинства воплощения Бога Слова; понимание об этом есть дарование Божие; кто имеет его, тот и разумеет, как Девица могла родить Искупителя мира! Но вот я тебе объясню..." При этих словах паша пришел в гнев и начал быстро ходить взад и вперед по палатке. Остальные посланные представители монастырей, поняв, что разговор этот к добру не приведет, незаметно оттеснили о. Илариона назад и тихо сказали ему: "Теперь не время этим спорам, потому что ты можешь раздражить пашу и довести его до того, что он не только тебя, но и всех нас и оставшихся на Св. Горе умертвит или замучает, и если ты не жалеешь себя, то пожалей хоть св. отцов на Афоне, которых постигнет горькая участь". Убедив, такими словами, о. Илариона и объяснившись с пашой, они вручили ему привезенные подарки.
Паша отпустил о. Илариона идти куда хочет, а остальных представителей монастырей заключил в темницу в Солуни. Мальчиков отправил тоже в Солунь, для приготовления к принятию ислама; их всего было более 300. Сам паша отправился в город Негош, находящийся за Солунью, в котором незадолго до этого произошел мятеж, и там он замучил и убил множество христиан. Возвратясь на Афон, о. Иларион много скорбел о том, что ничего не успел сказать в опровержение богохульных слов паши и что тот остался как бы победителем; но еще больше воскорбел он, услышав о зверствах паши в Негоше. Возгоревшись духом ревности по Боге, он стал просить игумена Стефана позволить ему отправиться в Солунь для объяснения с пашой: во-первых, продолжить незаконченный разговор о таинствах христианской веры и показать ему его заблуждения; а, во-вторых, обличить его зверства и кровожадность. Игумен спросил его: находит ли он в себе столько мужества и силы, и чувствует ли он себя способным претерпеть продолжительные мучения и саму смерть? Отец Иларион отвечал, что он на все готов, на любые мучения и истязания, уповая на помощь Божию; даже на Кумице он искал сего и начал было уже даже обличать пашу, но ему не дали окончить. Тогда игумен Стефан, не колеблясь, благословил его и пожелал ему помощи от Господа и Матери Божией. Испросив молитв у братии, о. Иларион пешком отправился в Солунь и прибыл к самому мусульманскому празднику "рамазан", в который турки днем постятся, а после заката солнца начинают веселиться.
У ворот дома паши стража остановила о. Илариона с вопросом: что ему нужно? Отец Иларион ответил, что ему необходимо видеть пашу и переговорить с ним о важном деле, почему просит доложить, что грузин Иларион, тот самый, который представлялся ему на Кумице, желает объясниться с ним. В это время у паши собрались все главные турецкие чиновники, а также и знатные иностранцы: англичане, французы, евреи и армяне. Близок был вечер и скоро должен был начаться пир. Когда доложили паше о приходе грузина Илариона, то он во всеуслышание сказал: "А! это тот поп, которого я разубедил в суетном христианском веровании и он пришел сюда для принятия веры великого пророка. - Позвать его!" По зову, о. Иларион вошел и, увидев пашу, сидящего на диване, а всех чиновников ему предстоящих, воздал ему должное почтение. Паша с радостью обратился к нему: "А! Папа Иларион! Добро пожаловать! Ты верно пришел, вследствие моего разговора с тобой о вере?" - "Да", отвечал о. Иларион, "твой именно разговор заставил меня нарочно придти сюда и поговорить с тобой подробней, так как тогда на Кумице мне не дали закончить нашу беседу. Для меня также очень приятно, что в это время нахожу у тебя первенствующих граждан Солуня". - "Для меня тоже приятно", сказал паша, "встретить тебя в день нашего праздника и переговорить".
Затем он посадил о. Илариона рядом с собой на диван, а все почтенные граждане продолжали стоять перед ними. Сев рядом с пашой, о. Иларион начал прерванный ранее их разговор: "Ты изволил усумниться, как Девица могла родить Бога, и, родивши, остаться Девою? То я объясню тебе это, ибо и ваш пророк Магомет говорит, что Иисус Христос родился от Девы, родился без семенного зачатия, а потому и рождество Его, как истинного Бога, непостижимо. Он есть истинный Бог и ради спасения человеческого принял на Себя плоть, дабы искупить падший род человеческий от проклятия и смерти".
Паша, поняв, что старец тверд во всех своих упованиях, вступил с ним в спор, во время которого о. Иларион коснулся тиранств паши в Негоше и сказал: "Не боишься ты Бога, мучая так ни в чем неповинных христиан! Ты сам родился от христианских родителей, и так люто, чисто по-зверски, поступаешь, чтобы заглушить муки совести за свое отступничество от Христа!"
Паша, в ответ на это, засмеялся и сказал: "Совсем наоборот, я так рад тому, что избавился от смешной веры христиан, что, когда ко мне пришел тот, который украл меня у родителей, продав туркам, то я дал ему бакшиш (вознаграждение), будучи уже пашей, и благодарил его, как оказавшего мне великую услугу! Если бы ваша вера была истинная и угодная Богу, то Господь не предал бы вас в руки врагов ваших и они не попирали бы вас так всюду и всегда!"
На эти гордые слова о. Иларион возразил: "Неправильно понимаешь ты все, паша! Разве отец не берет прут, чтобы наказать любимое свое дитя, когда оно расшалится? Но делает он это не для того, чтобы отвергнуть от своего сердца сына, а чтобы исправить его; когда же видит, что дитя исправилось, то ломает прут и бросает его в огонь! Так и вас попустил Господь за грехи наши угнетать нас, желая и ища нашего исправления. Вы жезл в деснице Божией, и когда Господь увидит исправление наше, то жезл этот Он бросит в отхожее место, как вещь более не нужную!"
Затем он начал обличать пашу за мальчиков, взятых им с Афона. Впрочем, в первый день он не мог долго говорить, так как день уже склонялся к вечеру, а паша продолжал без гнева выслушивать его обличения. Он даже предлагал о. Илариону остаться у него на ночлег, но старец, ища мученичества, а не покоя, отверг это предложение паши и провел всю ночь на дворе в ожидании утра, надеясь на следующий день достигнуть своей цели.
На другой день, когда паша пробудился после ночного веселья, о. Иларион продолжил свой разговор, доказывая истинность христианской веры. В то же время он бранил пашу, называя его безбожником, негодяем, мулом и свиньей, пытаясь всячески раздражить его и вынудить изречь себе смертный приговор. Особенно поносил он пашу за мальчиков, которые были все приведены в этот раз в белых одеждах для совершения над ними нечестивого обряда. Из 400 мальчиков, набранных пашой в разных местах, только двое устояли в исповедании христианской веры и были замучены; а остальные все потурчились.
Паша слушал обличения равнодушно, иногда уходил, чтобы не дать о. Илариону продолжать их. Так прошло три с половиной дня, в которые о. Иларион приходил и обличал пашу. Находившиеся там турецкие чиновники и иностранцы удивлялись, что паша так долго выслушивает обличения какого-то нищего старца. Следующую после первой ночи о. Иларион провел в доме одного боголюбивого христианина Спандони, который со своим семейством оказал о. Илариону самое радушное гостеприимство.
В одну из этих ночей, проведенных о. Иларионом в Солуни, когда он молился, приготавливая себя к подвигу мученичества, входит в дом один вооруженный турок. В то время как раз было позволено убивать всякого христианина, без какой-либо ответственности. Поэтому турок выхватил меч и хотел им поразить молящегося старца, сказав: "Я изрублю тебя", но взмахнув, не мог почему-то исполнить своего намерения: рука его как бы одеревенела и была кем-то удержана, и он, долго продержав в воздухе меч, опустил руку только тогда, когда решил опустить меч в ножны, не делая вреда старцу.
В четвертый день, стараясь сильнее раздражить пашу, о. Иларион стал говорить о лживости мусульманства и самого основателя его - Магомета, называя его обманщиком, и что как сам он погиб, так и все верующие в него погибнут.
"Куда же, думаешь ты, пойдем мы?" - спросил паша, смеясь.
"Туда, куда пойдет ваш Магомет!" - отвечал старец.
"А куда пойдет, по-твоему, Магомет?"
"Во ад!" - отвечал о. Иларион, - "и вы с ним!"
"Кто же, по-твоему, спасется и пойдет в рай?"
"Только истинно верующие Богу, находящиеся в недрах Православной Христовой веры; кроме же сего, все: евреи, армяне, католики и протестанты осуждены на муки".
Тут все, кто находился в комнате, в ярости закричали: "Смерть ему!" При этих криках паше больше нельзя было оставаться равнодушным и он, хотя и не желал смерти старца, но, чтобы самому не прослыть отступником от закона Магометова, приказал отрубить о. Илариону голову. "Вот ты сам накликал на себя беду; теперь я не в силах защитить тебя; за смелые речи голова твоя скатится с плеч!"
Отец Иларион, обнажив голову, приклонил ее и сказал: "На! Руби ее! Я не боюсь умереть за истину", и держал так голову, пока не пришли сардары (стражники, чаще всего из христиан); те взяли его и повели на место казни. Пока шли приготовления к исполнению приговора, пришли к паше двое близких к нему телохранителей из абазинцев: один казначей, а другой чиновник особых поручений, которых паша любил за верность и преданность. Он сказал им о своем повелении казнить грузинского попа. Они же от изумления всплеснули руками, воскликнув: "Не бывать сему, не бывать! Это нам бесчестие; нам и в городе показаться нельзя будет; ибо едва один в этом крае оказался наш соотечественник, и того, будут говорить, казнили, - это навсегда будет нам позор". Не желая огорчать своих любимцев, паша отдал о. Илариона в их распоряжение.
Народу потекло за ними - и христиан, и турок, и евреев множество; идя по улицам толпа все увеличивалась, а на самой площади собралось так много народу, что невозможно было пройти. Отец Иларион шел твердо, ни в лице, ни в движениях его не было заметно и тени боязни. Нашептывая молитву, он казался радостным, и шел как бы на брачный пир. Тело-хранители же, получив позволение от паши, спешно пошли на площадь и, протиснувшись через толпу, застали о. Илариона уже на месте казни. Именем паши, они взяли его из рук палача и повели за собой. Народ последовал за ними.
Отец Иларион подумал, что переменили место и вид казни и ведут его на виселицу, и потому покорно шел за своими поводырями, продолжая творить молитву. Но чем дальше вели его, тем в большее приходил он недоумение. Прошли уже довольно далеко; шли по улицам и по дворам и в каждом дворе он ожидал, что здесь будет совершена над ним казнь. Между тем, его вели все дальше и дальше по направлению к дороге, по которой он пришел с Афона. Народ, неотступно следовавший за ними, был остановлен стражей у городской заставы. Чиновники-абазинцы вывели о. Илариона за город, и когда он был уже довольно далеко от города, один из них толкнул его в затылок с такой силой, что он чуть не ударился лицом о землю, и сказал ему: "Ступай, поп, на свой Афон; и больше не показывайся здесь!"
Оправившись, о. Иларион медленно пошел от них прочь и, отойдя недалеко, оглянулся; - оба чиновника стояли на том же месте и, грозя ему, крикнули, чтобы он шел, не оглядываясь. Отойдя уже довольно далеко, он еще раз оглянулся и увидел их стоящими на том же месте и грозно машущими ему руками. Вскоре их уже не стало видно. Тогда о. Иларион, перекрестясь, вздохнул и сказал: "Недостоин я, окаянный, чтобы Господь принял от меня жертву мученичества!" и тихо побрел было по пути к Афону; но, вспомнив любовь того христианина, который успокоил его, решил вернуться к нему и поблагодарить за кров и ласку. Спандони же, снова встретившись со старцем, не пустил его идти пешком на Афон, а дал ему лошадь и провожатого.

СЛУЖЕНИЕ УЗНИКАМ

Возвращаясь на Афон с провожатым, о. Иларион зашел по пути в Солунь. Пройдя через весь город, они уже покидали последние окраинные улицы города, выводящие на большую дорогу, как вдруг услышали голос: "Патер, патер!" - Отец Иларион оглянулся, но никого не увидел. Голос опять позвал его. И тут в стене соседнего здания он увидел маленькое оконце и из него высовывалась рука, звавшая его к себе. В этом здании, как он потом узнал, заключены были, вместе с преступниками, христиане, преимущественно афонские монахи, - за участие в греческом восстании. Узники изнывали от голода и жажды. Когда о. Иларион приблизился к оконцу, то рука, махавшая ему, высунулась опять, держа чашку и голос из темницы попросил его принести воды. Отец Иларион исполнил просьбу заключенного, но тут же появилась другая рука с чашкой и последовала та же просьба, затем еще и еще тянулись руки. Старец с радостью исполнил просьбы всех и, узнав кто находится в заточении, решил остаться, чтобы послужить узникам. Он отпустил провожатого с лошадью обратно. Он рассудил, что имен- но ради этих несчастных Господь оставил его в живых, чтобы он служил им. Каждый день старец приходил к темнице и приносил им все просимое: хлеб и воду и прочие продукты.
Один из стражников-турок, заметив это, хотел было в гневе убить о. Илариона, но старец, нисколько не испугавшись, готов был с радостью встретить смерть от неистового турка. Но тут во время проснулся его товарищ и остановил его такими словами: "Не трогай его, пускай себе носит; ведь ни я, ни ты, ни кто другой из нас не даст им хлеба, а мы не приставлены для того, чтобы уморить их голодом, а только стеречь их. Итак, если у него есть такое усердие, пускай кормит их, а мы не будем ему препятствовать".
С этого времени стража больше не препятствовала о. Илариону помогать узникам, но, чтобы обезопасить себя, они донесли паше, что какой-то поп, грузин, который недавно дерзко обличал пашу, теперь находится при тюрьме и помогает заключенным. Паша ответил: "Не препятствуйте, пусть что хочет, то и носит им, кроме запрещенных законом предметов". Тогда стража уже окончательно разрешила о. Илариону носить заключенным все, что они не попросят, кроме вина, раки и прочих крепких напитков, а если он нарушит это, то обещали, что голова его скатится в овраг.
Пользуясь разрешением паши, о. Иларион трудился неутомимо день и ночь; он не только покупал заключенным хлеб и фрукты, но и исполнял различные их поручения и делал это, наравне с христианами, и туркам. Сам стирал их белье и постоянно был занят, так как заключенных было много, а он один. Однажды, один Лаврский проэстос (монастырский соборный старец) попросил его принести немного раки, по случаю его болезни. Отец Иларион согласился и принес ему тайком от стражи; но лишь он сделал это для одного, как посыпались просьбы от других: кто просил принести вина, кто раки. Старец исполнял все просьбы и носил им строго запрещенные вещи. Однажды, он не взял ни вина, ни водки, а наполнил, как обычно, свою торбу хлебом и пошел в тюрьму. У стен тюрьмы он был остановлен стражей: "Постой-ка поп, мы посмотрим, что ты несешь. Нет ли у тебя чего запрещенного?" - Пересмотрев все, они пустили его, повторив свои угрозы.
Но о. Иларион, несмотря на это, опять продолжал носить заключенным вино и раки, по их просьбам. Дней через пять он опять не взял с собой ничего запрещенного, по причине тяжести ноши, и хотел вторично затем сходить, - и что же?! И в этот раз турки остановили его и стали тщательно осматривать его торбу. Заключенные, узнав об этом, очень обеспокоились, и считали себя виновниками всех злоключений старца, так как он безотказно исполнял их просьбы; но к общей радости, стража ничего не нашла и старец был опять пропущен к ним.
Вскоре у темничных узников истощились все денежные запасы, и они стали бедствовать. У о. Илариона, кроме ветхой одежды, ничего не было, и он, глубоко проникнувшись чувством жалости к несчастным, стал собирать милостыню у солунских христиан. Подвигнутые старцем на дело милосердия, они откупили одну хлебную, с тем условием, чтобы из нее бесплатно давать хлеб заключенным. Для верности счета, они дали старцу и булочнику одинаковые палочки, на которых делались нарезки, сколько хлебов было взято старцем, а потом по этим нарезкам велись расчеты с булочником.
Так провел о. Иларион, помогая заключенным, шесть месяцев.
В той же темнице, в отдельной камере, были подвешены на веревках двое заключенных: один христианин, а другой - богатый турок-банкир, у которого паша мучениями и пытками вымогал деньги для правительственных нужд. Подвешены они были за руки и ноги таким образом, что при малейшем движении веревка начинала крутиться и они вместе с ней раскачивались из стороны в сторону. К ним была приставлена особая стража, которая держала всегда наготове ружья и обнаженные шашки, не допуская никому приблизиться к несчастным и не давая им ни пищи, ни пития, ибо они были осуждены на голодную смерть в таком ужасном положении.
День был жаркий, висевшие томились невыносимой жаждой: у них запеклись и потрескались губы. Отец Иларион, часто бывая в темнице, все свое внимание сосредоточил на том, как бы помочь этим двум несчастным; но всякая попытка стоила бы ему жизни. Запасшись водою в фляжке и взяв две большие груши, о. Иларион стал ждать удобного момента, чтобы подойти к ним. И вот, однажды, он заметил, что оба сардара, стоявшие с обнаженными шашками и ружьями, прислонившись к стене, задремали. Тихонько пробрался старец между ними и, к общему удивлению, несмотря на всю тесноту прохода, не разбудил их. Подойдя к одному из висевших, он влил ему в рот немного воды, потому дал другому немного, и повторивши это три раза, вложил в рот каждого по груше. Висевший турок, видя такое самоотвержение старца, сказал: "Аллах да воздаст тебе за твое доброе дело! Но уйди скорее, чтобы стража не изрубила тебя". Все заключенные следили за о. Иларионом с трепетом. Сделавши свое дело, старец поспешил уйти; но возвращаясь, при всей своей осторожности, он все-таки зацепил одного из спавших воинов, и те оба проснулись. Но Господь, наведший на них сон, дивно покрыл о. Илариона: ибо и проснувшись и видя поступок старца, они оставались неподвижны - стояли, как ошеломленные, и ничего не сделали старцу. Этот его подвиг спас несчастных от смерти, поддержав в них жизненные силы.
В это время родственник турка-банкира исходатайствовал ему у паши освобождение; но оно последовало уже после ухода старца на Афон. Банкир этот рассказывал всем про подвиг старца и говорил: "Покажите мне его, дайте мне его! Я его озолочу, вылью золотой образ его и буду ему поклоняться, как своему спасителю!"
Вскоре после этого о. Иларион зашел в темницу, чтобы проститься со своими друзьями, сообщив им, что в прошлую ночь ему было извещение от Бога, чтобы он оставил свое служение узникам и отправлялся на Афон. Сам по себе он никогда не оставил бы его, но, повинуясь велению Божию, должен был идти. Найдя вместо себя человека, готового служить заключенным, которому боголюбивый Спандони взялся платить за труд, о. Иларион объяснил ему что и как делать, и, простившись со всеми, отправился в путь. На другой день по уходу старца все вдруг узнали, что паша приказал палачу отрубить ему голову. Тогда все узники прославили Бога, хранящего раба Своего, - и их скорбь по старцу переменилась на радость.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА АФОН И ПУСТЫННОЖИТЕЛЬСТВО

Укоряя и считая себя недостойным венца мученического, о. Иларион пешком возвратился на Афон, и опять поселился в Дионисиатском монастыре, где некоторое время проходил те же послушания, и, кроме того, прислуживал туркам, во множестве тогда поселившимся в монастырях на Св. Горе. Их было так много, что оставшиеся монахи едва находили себе место. В одном Дионисиате их было 50 человек.
Это обстоятельство вынудило о. Илариона переселиться в пустыню и он поселился в одной пещере недалеко от монастыря под горою, где и жил два с половиной года. Здесь он ничего не имел у себя для пищи; поначалу кто-то дал ему тыкву, и он, отрезая себе на каждый день по маленькому кусочку, ел ее сырою. Вскоре у него кончилась вода. Пробыв в пещере еще три дня, он решил идти в монастырь попросить чего-нибудь, но, выйдя из пещеры, он нашел мешок муки, неизвестно кем, когда и как ему доставленный. Он пошел в монастырь спросить, не от них ли эта мука. Но в монастыре никто и не думал приносить ему муку, так как и у самих монахов нечего было есть. Тогда о. Иларион отдал монастырю половину муки, а другую половину оставил себе, замешивая из нее тесто, которое он ел в сыром или печеном виде.
Потом, по зависти вражеской, открылась у него лютая брань, и он из этой пещеры перешел на Катунаки, где жил во многих пещерах, и там испытал самые тягчайшие искушения, длившиеся много лет. Всего в пещерах он провел три с половиной года. В продолжении этого времени он не ел хлеба и ничего вареного, употребляя в пищу только некоторые травы, коренья и каштаны, умерщвляя плоть свою и ратоборствуя против невидимого врага. Отец Иларион как бы горел в пламени пещи Вавилонской и борьба его была так сильна, что он три года не находил себе покоя ни днем, ни ночью. Говорят знавшие его, когда он жил на Катунаках, что между скитами св. Анны и св. Василия не осталось ни одного места, и почти ни одного камня, который бы он не оросил своими слезами, во время бденных молитв и невыносимых борений, сокрушая главу змия, восставшего на него со всем своим адским полчищем.
В это время, храня строгое безмолвие, он почти никого не видал из людей, и если случайно иногда встречался с кем-либо из пустынников, то уклонялся от него и не нарушал своего безмолвия.
Однажды, во время сильнейшего нападения врага, он пробыл 40 дней в распятом положении, не евши, ни пивши, и почти не отдыхая, побеждая ополчившегося на него, чрез естество, врага, который в это время остервенел до такой степени, что, кроме естественного пламени, возжег под ним невещественный огонь, опаляя его; но и сим не смог победить мужественного борца.
Кроме искушений, наносимых старцу чрез естество тела, враг нападал на него и искушал его различным образом, являясь в виде арапов, воинов и зверей. Все это он делал, чтобы оторвать старца от молитвы.
От крайней сырости в пещере у старца выпали почти все волосы. Пещера эта была весьма обширная, но незащищенная ничем с одной стороны, заливалась дождем. К сырости прибавлялся голод и болезни. Отец Иларион сильно страдал от постоянной простуды; ноги его опухли и часто старец не мог даже выйти из своей пещеры.
Однажды, во время болезни, у него кончилась вода, и, будучи не в силах сходить за нею вниз к источнику, он начал молиться, и тут же Бог послал дождевую тучу, остановившуюся над его пещерой. Дождь наполнил все его сосуды водой. А через три года, Господь Бог, промышляя о Своем верном рабе, послал ему все необходимое таким образом: Отец Иларион, пребывая в пещере, часто не ел ничего по пять, десять и по пятнадцать дней. Не имея хлеба и ничего другого, он всецело предавался Промыслу Божию и говорил: "Если будет Богу угодно, то Он пошлет все нужное". И вот к концу третьего года его жительства в пещерах, один монах, собирая силенгозы (улитки), зашел случайно в пещеру к о. Илариону и нашел старца крайне изнемогшим; узнав, что старец не ел ничего уже пятнадцать дней, он покормил его силенгозами; потом пошел и рассказал о нем в скитах. После этого, когда все узнали, где он обитает, со всех сторон начали приносить ему пищу, и видя в нем святого старца, обращались к нему за советами.
В другой раз, еще раньше, случился с ним подобный случай: больше двух недель провел он совершенно без пищи, и так изнемог от поста, что не мог сдвинуться с одного места и лежал, ожидая себе смерти. По Божию Промыслу, один пустынник, купивши где-то сухари, шел со своей ношей близ пещеры старца (немного выше того места идет дорожка от скита св. Анны в Лавру). По дороге ему сильно захотелось пить. Спустившись к источнику, который был ниже пещеры старца, он решил зайти к о. Илариону. Зайдя в его пещеру, он застал старца уже умирающим. Поняв, что это из-за крайнего истощения, он влил ему в рот немного воды и размочив сухари, дал ему есть и тем спас ему жизнь.
Вскоре после этого о. Иларион оставил ту пещеру из-за многих посетителей, искавших его духовных советов и стекавшихся к нему со всех сторон. Вначале он пробовал никого не пускать к себе, но потом решил и вовсе бежать от людей, возлюбив безмолвие и непрестанную молитву.

ЗАТВОР

Стесняемый множеством посетителей, о. Иларион решился на еще более высокий подвиг - уйти в совершенный затвор, что и исполнил, затворившись в пирге (башне) Нового скита, испросив предварительно благословение на то в монастыре св. Павла. В затворе он провел тоже около трех лет. Правило жизни его было такое: в пищу он употреблял хлеб или сухари, и ел однажды в день; а по пятницам не ел ничего. Приехав на Афон старец ел так много, что ему было мало и трех фунтов хлеба в день, а когда он ушел в затвор, то, подражая преп. Макарию Великому, накрошив сухарей в полую тыкву с узким горлышком, доставал оттуда столько, сколько можно было вытащить горстью и этого хватало ему на целый день.
Прислуживать старцу от скита был назначен о. Герасим, который приходил к нему через каждые пятнадцать дней и приносил с собой сухари.
Воду о. Иларион пил тоже меркой - одну чашечку в день. Когда старец жил в царском дворце в Петербурге, то он пил чрезвычайно много вина, а, прибывши на Св. Гору, стал пить в таком же огромном количестве воду, почему у него всегда обильно выступал пот, так что он едва успевал менять суконные рубашки. Во время пребывания о. Илариона в пещерах, духовником его был старец Неофит Караманлис, который, видя такое безмерное употребление воды, запретил ему, и в короткое время довел меру старца до самой маленькой чашки в сутки, говоря, что самоволие не на пользу, и безмерное употребление воды ввергает в болезнь.
Когда о. Иларион жил во дворце, то земных поклонов он не исполнял, не мог это делать; а когда прибыл на Афон, то стал класть много земных поклонов, а в затворе он их усугубил. Спал он два часа, а впоследствии только один час в сутки.
При таких внешних подвигах, он погрузился в море духовных созерцаний и умной молитвы, но, вслед за тем, началась жестокая духовная брань. Многочастно демоны являлись ему целыми стадами, как бранные полки. Подходя к пиргу, они кричали, как бы производя осаду, нападения, подкопы и пр., но ни в чем не успев, уходили посрамленные, грозя, что все равно вытеснят его из затвора. Иногда все это бесовское множество, пытаясь устрашить старца, кричало: "Три стороны уже взяты, осталась только одна, но возьмем и эту!"
Вскоре после ухода о. Илариона в полный затвор в башню, когда к нему, по обычаю, пришел о. Герасим с пищей, произошел следующий случай: войдя к о. Илариону, о. Герасим сел в углу и оба подвижника стали беседовать о душеспасительных предметах, как вдруг они услыхали тяжелые шаги, поднимавшегося по лестнице человека. Он так тяжело ступал, что сотрясались стены пирга, а за ним по ступенькам, судя по звуку, волочилась огромная сабля. Зная, что двери пирга были затворены изнутри, они удивились, как этот человек мог войти к ним. Между тем, тяжелые шаги приближались, и вдруг, входит, распахнув дверь, высокого роста воин в мундире с эполетами, вооруженный с головы до ног. Выхватив из ножен огромную шашку, он с яростным криком замахнулся ею на о. Илариона: "Против меня ты вооружаешься?!" От внезапного явления и страшного вида явившегося, о. Иларион отшатнулся к стене, близ которой сидел на рогоже; но, будучи всецело предан Божией воле, он тут же воздел руки вверх и призвал имя Господне, и демон тотчас же исчез. Бывший при этом о. Герасим, от страха, стал недвижим.
Однажды, к нему явилось целое полчище демонов; но встретивши мужественную и непоколебимую веру старца и не смогши причинить ему никакого вреда, сказали: "Не думай ты! Мы тебя низложим непременно! Мы вооружим на тебя всех людей; приведем сюда турок, раскопаем само это место, так что не останется здесь и камня на камне, а тебя все-таки выгоним отсюда и с Афона!" На это о. Иларион ответил диаволу: "Благословен Бог! Аще есть воля Божия, - на! ешь меня!" Демоны, видя такую твердость старца, воскликнули: "Знаешь ты, против кого вооружаешься, и с кем имеешь дело?"... В это время расступился верх пирга и пред о. Иларионом появился диавол в таком гигантском виде, что голова его касалась самой высоты звездного неба! Тут о. Иларион обратился к молитве и демон исчез, пораженный силою имени Христа.
Но были времена, когда Господь попускал бесам и они нападали на старца, и в злобной ярости своей били его, оставляя почти мертвым.
В пирг о. Иларион перешел, избегая посещений приходивших к нему за духовными наставлениями и, переселившись, уже никого к себе не пускал, кроме о. Герасима и своего духовника Неофита Караманлиса, который, однако, посещал его крайне редко. Через некоторое время по переходе в пирг, пришел к нему его духовник и спросил: "Почему ты перешел сюда, оставив пещеру?" На это о. Иларион ответил, что его заставили посетители. Духовник еще спросил: "Как же ты без благословения вступил на такой высокий под-виг?" На это о. Иларион отвечал, что так как духовника в то время не было дома (о. Неофит был духовником всех подафонских пустынников, и часто ходил по пустыне для исповеди и причащения их), и потому он обратился к прежнему духовнику - Дионисиатскому игумену Стефану, и у него испросил благословения. При этом сказал: "Меня все прославляют и я ушел сюда, дав обещание умереть здесь".
Однажды о. Иларион хотел приучить себя, чтобы не спать, и провел двенадцать суток не спавши, от чего повредился совершенно: у него во всем теле сделалось трясение, а в голове такое кружение, что весь свет у него крутился перед глазами; при этом омрачился и сам ум его. Всехитрый бес, видя такое состояние старца, подступил к нему и чрез помысл начал внушать: "Вот, ты уже прельстился! Вели себя завязать веревкой за шею и привязать к стене; да скажи ученику, чтобы он убил тебя, так как ты лишился теперь ума, и никуда уже негоден"...
Отец Иларион передал о внушениях лукавого о. Герасиму, когда тот пришел к нему. Отец Герасим, не зная, какой он взял на себя подвиг, отвечал, что это вероятно от болезни. Но подробно расспросив старца и узнав, что он не спал уже 12 суток и что сон у него пресекся и он уже не может заснуть, дал ему выпить немного воды, убеждая его успокоиться; выпив, старец задремал на несколько секунд. Потом о. Герасим дал ему еще немного воды и кусочек размоченного сухаря, и это подействовало столь благотворно, что старец заснул еще на несколько минут. И так, принимая воду и пищу понемногу, старец, наконец, проспал целый час и вскоре выздоровел совершенно.
Как было сказано, о. Герасим носил о. Илариону пищу каждый пятнадцатый день; приносимое он оставлял в притворе пирга, и старец потом забирал ее. Однажды о. Герасим забыл принести положенную порцию. Когда пришло время, о. Иларион, вышел по обычаю, чтобы взять сухари, но не найдя ничего, сказал сам себе: "Видно, это испытание мне от Бога!" Хотя он и мог крикнуть мимоходящим, но не захотел и остался так, предав себя воле Божией. Девять дней провел он без пищи в обычных подвигах, нисколько не умаляя их; но когда прошли и эти девять дней, то он ослабел и уже не смог продолжать своего обычного молитвенного правила, - почему, скрестив руки, сел на рогожу, и оставался в таком положении шесть дней. Прошло пятнадцать дней, и пришел о. Герасим. К своему удивлению, он нашел старца в крайнем изнеможении - едва живым. Он спросил, здоров ли он. Старец кротко отвечал, что здоров, только ослабел сильно. Тут о. Герасим только вспомнил, что он не принес ему в прошлый раз ни воды, ни пищи. Стал он горько сетовать на себя и ругать себя за такую забывчивость и хотел тут же накормить старца, но не мог, ибо у того сильно запеклись губы. Тогда он согрел воду, размочил в ней сухари и вложил их ему в рот.
Мало-помалу восстановились силы старца. Чтобы подобное не повторилось впредь, они условились, что, в случае нужды, о. Иларион должен будет вывешивать платочек в окошко.
Однажды, бесы явились в таком множестве, что сыпались на пирг, как густой снег, и вопили: "Сбросим его, сбросим!" Неустрашимый старец отвечал: "Аще есть воля Божия - бросайте!" и бесы исчезли. В другой раз бесы похвалялись закидать его в пирге снегом; и, действительно, зимою, в одну страшную бурю, разломало крышу и нанесло снегу столько, что совсем засыпало старца, и он три дня пробыл под снегом, пока его не откопала скитская братия. Найдя его почти мертвым, взяли на архондарик и с трудом привели в чувство. Усиленно просили его оставить затвор, но старец не согласился. После этого, он всю жизнь страдал ревматизмом. Болезнь, полученная не только от трехдневного пребывания под снегом, но и от сырости холодного помещения (башня сильно протекала), разлилась по всему организму о. Илариона и только благодаря крепкой натуре старца эти три года затвора не свели его в могилу.
Однажды, паломники из Анатолии, проезжая на судне мимо скита и зная об о. Иларионе, были застигнуты в пути сильной бурей и уже отчаялись в своем спасении. Обратившись в молитве к Господу, они просили, "ради святых молитв старца", пожалел их, и тотчас буря улеглась. Пристав затем к берегу, паломники отправились благодарить своего благодетеля за избавление; но, пришедши к пиргу, нашли его запертым. Они стали просить о. Герасима, чтобы он отворил им пирг и дозволил бы поклониться старцу, но тот не согласился. Тогда двое из них каким-то образом влезли в нижнее окно пирга и отворили дверь изнутри. И все зашли внутрь и стали подниматься наверх. Отец Иларион принял их за бесов и, обычно ничем неустрашимый, сильно испугался; - так устрояет Господь, показывая, что без Него мы не можем делать ничего. Паломники заметили испуг старца и, чтобы уверить его, что они люди, вошли в церковь рядом с помещением старца и начали молиться и креститься. Потом подошли к самому старцу, кланялись ему, целовали его ноги, благодаря за избавление от потопления.
Это посещение паломников причинило ему великую духовную брань, так что он решился было оставить затвор: бесы не давали ему покоя, неотступно внушая ему: "Вот ты святой, вот уже и чудотворец".
Чтобы смирить возникающие помыслы, о. Иларион упросил о. Герасима объявить всем отцам, что он прельстился и просит их, чтобы за него тянули четки (т. е. поминали бы его во время молитв, совершаемых по четкам). Это было сделано, но так как брань не кончилась, о. Иларион попросил о. Герасима, чтобы он связал ему руки и провел по келлиям скита, как сумасшедшего, прося молитв отцов. Но этого последнего о. Герасим не согласился исполнить.
Однажды, пришла в скит большая группа паломников; они сделали значительный вклад в соборную церковь, и, услыхав о затворнике, пожелали видеть его. Но так как старец никого не пускал, то не пустил и их. Паломники решили составить из себя живую лестницу, став друг на друга, чтобы добраться до окна, в которое можно было увидеть старца и взять у него благословение. Увидав, что задумали паломники, о. Иларион ужаснулся, ибо окно было высоко и затея эта могла для них плохо кончиться.
Сильная внутренняя брань открылась у старца. Один помысл внушал непременно отворить двери пирга, чтобы не сделаться виновником смерти ревнующих не по разуму, а другой, напротив, воспрещал, чтобы не разорять раз принятого правила, оправдываясь тем, что не по его вине они задумали это. Несколько минуть душа старца терзалась, не зная куда склониться. Наконец, побежденный любовью к ближним, боясь стать причиной их смерти, он поспешно отпер дверь, вышел и скрылся.
Этот случай нарушения принятого им правила понуждал его не возвращаться более в пирг. За разрешением этого сомнения он обратился к скитскому духовнику, о. Леонтию, и открыл ему свои мысли. Тот успокоил его и уговаривал не считать этот выход из затвора столь важным нарушением обета и советовал возвратиться, что старец и исполнил, не надолго еще оставшись в пирге.
Демоны, пользуясь этим случаем, повели свою осаду: один за другим они стали залезать в окно башни, в виде паломников. Старцу они говорили, что прибегают к этой мере, потому что он никого не пускает внутрь, а им весьма желательно видеть его, как своего соотечественника. Ради него, якобы, они приехали из столь далекой страны посоветоваться о разных делах. Приняв их за действительных паломников, он вступил с ними в разговор, а это демонам только и было нужно. Они завязали длинную беседу о бедствии своего народа и Церкви, а в заключение сильно надругались над ним, так избив старца, что он пролежал безгласен два месяца.
В это же время бесы, пытаясь прельстить старца, представили ему мечтание, будто бы на дворе насыпало так много снегу, под самые верхние окна пирга, что посетители по нему свободно входили в башню. Когда он увидел это, то помысл сказал ему: "Уйди, уйди скорее отсюда". Но о. Иларион вслух отвечал помыслу: "Умру, но не уйду!" - и бесы при этих словах исчезли.
В третий год затвора о. Илариона откуда-то прибыл архиерей и желал говорить со старцем о пользе душевной; но сколько он не умолял отворить ему дверь пирга, старец не принял его. Оскорбленный этим, епископ громко сказал: "Смотри, столпник! не впади таким твоим затвором в высокоумие! Ты презрел архиерея, приходившего к тебе не из любопытства, а ради пользы душевной; за это тебя Господь накажет!" Вслед за отъездом архиерея, о. Иларион совершал свое правило, как на него с неба ниспал огонь и опалил его, и он при этом сделался как бы вне себя. Так сильно было слово архиерея. Но Господь послал это на пользу ему и всем жаждущим его опытного слова, так как, все равно, от прежних болезней он не мог уже долго оставаться в пирге.
В самое последнее время его пребывания в затворе, он увидел бесчисленные полки бесов, идущих сплошною массою к его пиргу от самых Святопавловских песков, на протяжении расстояния получасового пути, и все они устремились на него. По попущению Божию, они избили старца, как и великого Антония, Авраамия и других, до того, что он едва остался в живых. Через три дня о. Герасим пришел с пищею к нему и нашел старца лежащим полумертвым. Отец Герасим позвал других, и они перенесли старца в ближнюю келлию, и общими силами привели его в чувство.
Когда о. Иларион очнулся, он рассказал о бывшем искушении и просил, чтобы его отнесли обратно в пирг, но скитские отцы не допустили этого, а позвали его друга, о. Венедикта, и просили его вникнуть в положение о. Илариона. Отец Венедикт, после разговора с о. Иларионом, объявил старцам, что нельзя более ему жить в затворе, и все единодушно согласились с ним. Вняв общему голосу всех старцев, о. Иларион с покорностью подчинился этому общему решению. Его поместили в келлию св. Харалампия, где попечение о нем нес о. Венедикт, и вскоре старец начал выздоравливать. Вся его спина была избита демонами, и он лежал в постели два месяца, страдая всем телом; но и душевное его состояние было в опасности.
Опытный в подвижнической жизни, о. Венедикт строго начал отсекать волю о. Илариона во всем и, кроме перемещения его в келлию, он для смирения старца заставил его есть пищу с маслом, рыбу и сыр. Отец Иларион был настолько мудр и кроток, что во всем беспрекословно слушался своего друга, имея веру в его рассудительность.
Оправившись от болезни, о. Иларион был перевезен в Дионисиатскую келлию св. Апостола Иакова, где прожил недолго. Там сильно давал себя чувствовать полученный в башне ревматизм, от которого старец сильно страдал. Кроме того, появились и нравственные муки, ввиду разделения возникшего среди братии в вопросе о причащении: некоторые настаивали, чтобы братия причащалась св. Таин каждую неделю, другие каждый месяц и еще другие - иначе! Из-за этого произошли распри, и все старались привлечь о. Илариона на свою сторону. Это глубоко опечалило миролюбивую душу старца, и уже через два месяца он перешел в Иверский монастырь.

ПОСЕЛЕНИЕ В ИВЕРЕ И ПРИНЯТИЕ УЧЕНИКОВ

Больным поместился о. Иларион в Ивере; но, как только немного поправился, занялся там грузинской библиотекой, составил каталог, потом сделал извлечения из книг и рукописей, что составило двенадцать томов под названием "Цветник", в которых преимущественно были помещены жития святых. Этот сборник был передан Зографскому игумену, отправлявшемуся в Россию, который издал все эти 12 томов на грузинском языке, не означая кем был составлен "Цветник".
В Ивере он прожил шесть месяцев, проводя все время в молчании. Оправившись от болезни, он перешел в Предтеченский скит, где соотечественники его - грузинские монахи - жили еще с 8-го века; здесь он поселился в малой калибке (хижина) около собора.
На вопрос: зачем он оставил пирг и перешел в скит, старец отвечал: "Здесь я нашел истинное безмолвие, ибо всем приходящим ко мне указываю на скитского духовника и отсылаю к нему, а я, говорю, не духовник, а пришел оплакивать грехи мои". Так старец дорожил безмолвием, - этим необходимым спутником всех занимающихся умным деланием.
Несмотря на то, что старец никого не пускал к себе и дверь его келлии была постоянно заперта, народ, по-прежнему, шел к нему. Вследствие этого, он решил оставить это место и поселиться в келлии св. Архангелов, нарочно построенной для него монастырем.
Сюда пришли к нему два брата и упросили старца принять их к себе. Поселившись на Афоне, они поступили к одному старцу, который через три года скончался, оставив ученикам большую келлию с участком земли. Прожив немного без него, они увидели, что жить без духовного руководства нельзя; тогда старший из них - Макарий - поступил в Иверский монастырь, куда его пригласили, как хорошего каллиграфа; а младший - Савва - остался пока один в келлии, ибо он искал себе опытного старца. Так как слава об о. Иларионе, ради великих его подвигов, разнеслась по всему Афону, то Савва решился поступить именно к нему.
Придя к о. Илариону, он увидел старца в худой, многошвейной одежде, запачканной и в заплатах; такая же была и камилавка, волосы и борода были всклокочены.
Когда он стал проситься принять его к себе, то о. Иларион решительно отказал ему, говоря, что не может жить с ним. Но после неотступных просьб, сказал: "Если хочешь поступить ко мне, то должен соблюсти такие правила: ни от кого ничего не брать, денег не иметь и проводить до конца дней постническую жизнь, довольствуясь сухоядением и прилежать к молитве день и ночь". Савва с полной готовностью согласился на все и поселился у него.
Вскоре после этого и брат его, Макарий, захотел поселиться у старца. Узнав об этом, иверские проэстосы стали уговаривать его остаться у них, обещая отправить его в академию для учения, но тот не прельстился, а желал только поработать Господу ради своего спасения. Месяцев через шесть он пошел к о. Илариону и был им принят.
Этот Макарий был очень твердого характера, и, по заповеди старца, исполнял всякие подвиги, имея высокое самоотвержение, достигаемое лишь немногими. Он полностью, предав себя в послушание, отсекал свою волю перед старцем во всем. От беспрерывных подвигов он скончался очень скоро - через восемь лет, и кончина его свидетельствовала о глубокой мудрости о. Илариона, так скоро приведшего его в высокую меру духовного преуспеяния.
Савва же был легкомысленный, и хотя он слушался старца, но и творил много по своей воле, часто споря с ним. Отец Иларион, раз приняв его, не хотел уже выгонять, но отеческими советами и терпением надеялся исправить неопытного юношу. Увлекаемый порывами молодости, Савва несколько раз хотел уйти к старцу Хаджи-Георгию на Керасях, и однажды было перешел, но тот, понявши его устроение и искушение, спросил: "Будешь ли исполнять то, что тебе прикажут?" Он ответил, что согласен и просил принять его под свое руководство, надеясь иметь развлечения, через общение с юною братиею, и жить повольнее. Но Хаджи-Георгий отвел его и поместил под огромным камнем, образовавшим под собой вид пещеры, находившейся недалеко от его келлии, и еще спросил Савву: будет ли он во всем слушаться его? - Тот отвечал утвердительно. Затем, давши ему наставление касательно правила, сказал, что он сам будет доставлять ему пищу - собственно ту, какую он сам употребляет.
Некоторое время Савва держался своего слова и принимал пищу, которую носил ему старец; но не смог долго снести таких лишений, ибо старец давал ему только одной травы - грубой и горькой. Савва, без ведома старца, потихоньку начал убегать в скит св. Анны и воровать там хлеб и сухари, а в отсутствие старца вовсе выходил из своего затвора и, как вырвавшийся на свободу заключенный, затевал детские игры с некоторыми из юных братий.
Узнавши об этом, старец укорял его за преслушание и легкомыслие, добавив, что эта, казавшаяся ему несносною, пища, была его собственной, какую он вкушал каждый день; и, в наказание за своеволие, сказал, что, если он хочет жить у него, то он посадит его в большую бочку и будет до тех пор держать его в ней, пока не уверится вполне, что он утвердился в нелицемерном послушании; если же не захочет сего, то он больше держать его у себя не станет.
Савва согласился, сознавая себя виновным против старца, и поместился в большую бочку, где заключил его старец, никуда не пуская. Бочка эта была очень большая, просторная, и в ней он мог совершать свое правило - класть поклоны и мог сделать несколько шагов; для отправления же естественных нужд сделано было отверстие.
Цель о. Хаджи-Георгия была та, чтобы исправить Савву, т.е. чтобы он, не стерпев такого затвора, ушел обратно к своему старцу, о. Илариону.
Некоторое время спустя, пришел однажды старец к Савве и сказал, что слышал будто о. Иларион умер. Савва заплакал, стал бить себя по лицу и горько укорять за то, что ушел от него. Затем сказал: "Не уйду из бочки, а умру здесь!" Но потом начал просить старца помолиться Богу, чтобы Он воскресил о. Илариона.
Старец Хаджи-Георгий, видя, что Савва пришел в раскаяние, спросил, будет ли он послушным о. Илариону, если он оживет? Тот со слезами обещался быть послушным старцу до гроба, если бы только ожил тот, перед которым он чувствует себя таким виноватым. Хаджи-Георгий обещал помолиться о его старце, чтобы он ожил.
Спустя некоторое время он взял Савву и они пошли вместе к о. Илариону. Савва, от нетерпения, желая скорей узнать жив ли старец, постоянно забегал вперед Хаджи-Георгия, пока совсем не убежал от него. Начало смеркаться. Увидав издалека огонек в келлии старца и поняв, что он жив, Савва пустился бегом к его келлии и начал стучать в дверь. На вопрос о. Илариона, кто там? Савва отвечал: "Собака". Узнав по голосу своего ученика, о. Иларион сказал: "Я боюсь собаки; боюсь, чтобы не укусила меня". - "Я - ученик твой", жалобно произнес Савва. - "Ученика-собаки я не имею", отвечал на это старец и замолчал. Савва начал умолять его отворить дверь и принять его обратно, как отец блудного сына, ибо он во всем раскаивается и пришел просить у него прощения. На это старец ответил, что, пока не придет Хаджи-Георгий, он его не впустит.
Когда же пришел Хаджи-Георгий, то о. Иларион вышел, поклонился ему и, снявши свою рясу, отдал ее ему, а у него взял его рясу и надел; потом ввел их в келлию. Старец Георгий был в близких отношениях с ним, спросил его о причине такого действия. Тот отвечал, что так как он сам не умел исправить ученика, не успел отвести его от прелести, а Георгий исправил, - поэтому он дает ему свою рясу, принимая его, как своего старца: "Я много тебе благо-дарен, ибо Савва совсем не слушался меня, и я не мог руководить его к спасению, и оставил идти куда хочет. Но ты приобрел его для Господа, довел до сокрушения и я теперь вижу, что имеешь великую благодать!" Они сели. Савва хотел умыть им ноги в знак своего полного раскаяния и смирения, но Хаджи-Георгий воспретил ему. Затем о. Иларион обратился к Савве и спросил: "Чего ты хочешь от меня? Я еще не помер!" Савва отвечал: "Одного хочу: быть тебе послушным во всем и всегда!" Старец посмотрел на Савву и сказал: "Что скажу тебе - будешь делать?" Тот ответил утвердительно. Старец продолжал: "Твоим словам я теперь не доверяю; приведи мне поручителей, что ты будешь меня слушаться". - "Вот Христос свидетель!" отвечал Савва, указывая на икону. "Когда Христа представляешь во свидетели", заметил старец, "то ступай опять к о. Георгию и работай там".
Савва стал умолять старца, чтобы он не прогонял его, говоря, что не может понести там жизнь, что, пожалуй, Хаджи-Георгий опять посадит его в бочку. Что тогда он будет делать? Но о. Иларион был непреклонен; обратившись к о. Георгию, он попросил его взять Савву обратно к себе. Тот из-за уважения к старцу согласился, но с тем условием, чтобы Савва ел то же, что и он будет есть и не воровал бы сухарей, а также, чтобы не дозволял себе свободного обращения с юными иноками в его отсутствие.
Старец Иларион сказал Савве: "Что же ты? Отец Георгий и работает постоянно и, при том, исполняет тяжелую работу, но ест эту пищу, а ты, ничего не делая, не хочешь есть оной? А вольное обращение, разве ты не знаешь, ведет к дерзости, а дерзость есть мать всех пороков". И дав заповедь слушаться во всем о. Георгия, он отпустил Савву.
Хаджи-Георгий посадил его в прежнюю пещеру, дав ему наставление от себя относительно исправления молитвенного правила. Пищу доставлял ему, как и прежде, ту же, что и сам ел, - горькую траву.
Но на сей раз недолго жил Савва у Хаджи-Георгия, ибо брат его, Макарий, заболел скоротечною чахоткою, которая возникла у него от чрезмерных подвигов, и он сильно страдал. Отец Иларион написал о. Георгию записочку, прося прислать к нему кого-либо служить больному. В записке он не намекал на Савву, но именно он был прислан. За это краткое, последнее пребывание у Хаджи-Георгия, Савва столько натерпелся от него, что оно осталось памятным ему на всю жизнь.
Прошло десять дней по прибытии Саввы к о. Илариону, как Макарий скончался. Кончина его была блаженна: в час смерти лицо его просияло необыкновенным светом, который постепенно усиливался, осветив келлию и даже всю местность и был видим многими, стекавшимися к келлии о. Илариона.
Умирающий Макарий, весь сияя от радости, говорил, что пришли ангелы, потом - преподобные отцы, мученики, исповедники, святители и пророки. - "А вот и Сама Владычица Богородица!" Все стояли в трепете; свет сиял столь блистательно, что глаза не могли сносить его блеска. Когда умирающий сказал: "Вот и Сам Господь наш Иисус Христос!" - все тут же попадали ниц от благоговейного страха.
Макарий сказал старцу: "Прости и благослови меня, отче; меня берут отсюда". С этими словами душа его отлетела на небеса, и свет, освещающий всю пустыню, постепенно угас. Все дивились и прославляли Бога, удостоившего такой великой милости Своего раба, который нелицемерным послушанием и отсечением своей воли угодил Господу.
Похоронивши о. Макария, о. Иларион призвал Савву и сказал, что он оставить его при себе не может, и пусть он идет куда хочет; и, несмотря на все просьбы Саввы, остался непреклонен. Савва опять пошел к Хаджи-Георгию, но тот сказал, что не может более понести его немощей и нерадения, а потому велел ему возвращаться к о. Илариону. После долгих просьб Саввы и решительного отказа о. Георгия, Савва решился пойти назад к о. Илариону. Дорогою он снял с мула уздечку и надел на себя. В таком наряде пришел он к старцу. И первые слова его были: "Как хочешь, так и управляй мною, - отдаю себя, как мула, в твое распоряжение!" Тогда старец принял его.
Вскоре пришел Хаджи-Георгий и сказал ему, указывая на Савву: "О! канона стоит, канона (т. е. наказания - эпитимии)!" - Отец Иларион, как бы защищая Савву, возразил: "Нет! теперь надета узда, я буду управлять им и он будет слушать меня".
После этого о. Иларион стал хвалить Савву за его терпение и сказал: "Мы теперь сделаем его диаконом". - "Нет!" - возразил о. Георгий, "еще рано, рано! Большой еще дурак, большой!" Поговорив довольно об этом, на третий день произвели Савву в иеродиаконы, а вскоре затем рукоположили в иеромонахи. Этот сан старец хотел предоставить Макарию, но из-за смерти Макария и видя чистосердечное раскаяние Саввы, решил произвести его. При этом он обязал его такой заповедью: служить каждый день литургию во всю свою жизнь и молиться за весь мир.

ЖИЗНЬ В ИВЕРЕ И В ДИОНИСИАТЕ

Но вернемся к тому времени, когда о. Иларион поселился в келлии св. Архангелов возле Иверского монастыря. Здесь он думал найти себе покой, но посетители не оставили его и на новом месте, так что ему приходилось убегать от них к о. Венедикту, жившему в келлии св. пророка Илии, где он причащался св. Таин, и жил по пять и по десять дней. Навсегда оставаться он не хотел, говоря: "Ты грузин и я грузин, поэтому может случиться у нас празднословие". Но и о. Венедикта эти посещения стесняли, ибо не найдя о. Илариона у себя, многие приходили к о. Венедикту, вследствие чего о. Иларион переселился в Дионисиатскую келлию св. Апостола Иакова.
К тому была и другая причина: когда к нему пришли ученики Макарий и Савва, старец стал служить литургию каждый день, а просфоры брал в монастыре. В этих просфорах он не раз находил мышиный помет; ревнуя о благочестии, старец пошел в монастырь, чтобы указать на кощунственное отношение к литургическому хлебу. Три раза он укорял проэстосов, тем более, что в пищу они употребляли всегда чистый хлеб, но проэстосы не внимали убеждениям старца.
Видя это, и строго обличив их еще раз, старец оставил келлию св. Архангелов и переселился в келлию св. Апостола Иакова близ Дионисиата, по просьбе игумена. Это было в 1843 году и жил он там с учеником до 1875 года; тут и скончался его ученик Макарий.
Живя в новой келлии, старец, несмотря на все просьбы, не принимал звания духовника, но здесь он начал принимать всех приходящих к нему за духовным советом. Ответы его на вопросы были более похожи на советы; и хотя все приходившие относились к нему как к духовнику, он никому не читал разрешительных молитв, кроме пяти человек, которым в разное время прочитывал, побужденный к тому важными причинами.
С духовными вопросами к нему шли отовсюду, и звали его "духовником духовников". Сравнивая прежнюю жизнь старца, исполненную мирской славы, с настоящей - исповедничеством, высоким подвижничеством в пустыне и в затворе, вместе с благодатными проявлениями, открывавшимися в его жизни, святогорские отцы поставили его на такую высокую духовную ступень, что называли его одним из древних и относились к нему с глубоким уважением. Слово его было со властью, без лицеприятия; иногда он говорил пророчески о том, что будет, и слова его всегда сбывались. Известный на Афоне подвижник Евстафий, впоследствии живший на Халках, говорил, что о. Иларион прошел все 10 степеней духовного возрастания, объясненных в Добротолюбии у блаженного Феофана.
Во время своего пребывания в Дионисиате, старец жил преимущественно в келлии св. Апостола Иакова, расположенной на скате горы в получасовой ходьбы от монастыря. Там его простуда особенно усилилась. Нередко он уединялся и в другую отдаленную келлию св. Онуфрия.
В августе 1849 года о. Илариона посетил русский писатель и путешественник по святым местам, Андрей Муравьев; об этой встрече он писал: "... Старец мало доступен, но другой подвижник из грузин, Венедикт, которого я посетил в Иверском монастыре, поручил мне от имени его постучаться в дверь отшельника, его родича и друга. Вид о. Илариона, несмотря на глубокую старость, был чрезвычайно свеж; румянец играл еще на щеках, но желтизна волос и бороды обличала годы; он как бы обновился юностью орлей в выспреннем гнезде своем. Старец посадил меня возле себя и, узнав откуда я, расспрашивал о России. - "Что вы пришли смотреть в моей пустыне", - сказал он со вздохом. - "Грехи мои? Или мало в мире подобных мне тунеядцев? Что я видел и знал, то уже давно забыто; живу здесь в глуши, доколе терпит меня Бог. Впрочем, для смирения вашего полезно, что посещаете святые обители, ибо всегда есть назидание от предпринятых с благою целью трудов".
Мне хотелось получить от него какой-нибудь видимый знак его благословения, на память нашего свидания. Старец Иларион взошел в свою церковь и вынес четки, из так называемого черного имеретинского янтаря. "Если желаете благословения моего недостоинства, да сопутствует оно вам". - Сказав это, старец отпустил меня с миром".
В Дионисиатском монастыре был один монах огородник, который, по обстоятельствам своей жизни, потерял надежду на спасение, и от того приходил в отчаяние. Раз, о. Иларион послал Савву в монастырь по какому-то делу. По дороге он зашел к огороднику. Огородника он застал собравшимся в дорогу; он хотел навсегда покинуть Афон. На вопрос о. Саввы, какая тому причина? тот отвечал, что, не имея надежды на спасение, он даром несет монашеские скорби, и потому рассудил, что лучше хотя в сей жизни пожить безмятежно, и потому решил вернуться в мир.
Отец Савва стал его убеждать остаться, успокоиться и положить всю свою надежду на Бога и не отчаиваться в своем спасении. Огородник сначала и слушать не хотел, но потом постепенно начал склоняться к мысли, что о. Савва прав и, наконец, окончательно согласился остаться, но только с одним условием, если о. Савва возьмет его грех на себя. Тот согласился, положив его руку на свою.
На обратном пути диавол начал одолевать о. Савву помыслами, что он не по своим силам принял на себя братский грех; и до того довел его, что о. Савва начал впадать уже в отчаяние. Помыслы внушали ему не являться к старцу, а уйти куда-нибудь. В это время о. Иларион духом познал, что ученик его находится в опасности и вооружился молитвою за него на диавола. Отец Савва тут же почувствовал облегчение от помыслов и решил вернуться к старцу, хотя и с тоской в сердце. Отец Иларион встретил его на дороге: "Что с тобою случилось? Ушел таким веселым, а возвращаешься угрюмым? Не страшись! Господь принял на Себя грехи всего мира; неужели не благоволит спасти одного человека?" И о. Савва совершенно успокоился.

СОБЫТИЯ ВО ВРЕМЯ СЕВАСТОПОЛЬСКОЙ ВОЙНЫ

Письмо о. Саввы к Русинскому монаху о. Денасию: "... В 1853 году, при благочестивом Императоре Николае, которого Господь да упокоит в Царствии Небесном со всеми святыми, где присещает свет лица Господа нашего Иисуса Христа, где всех веселящихся жилище, - в то время я с блаженным старцем моим, иеросхимонахом Иларионом, пребывали в безмолвии в пределах Дионисиатского монастыря на холме, и совершали богослужение в священном храме св. Апостола Иакова, брата Господня. Тогда произошла ужасная война России при Севастополе с турками и их союзниками-еретиками. И когда мы с прискорбием узнали об этом, то опечалились сердечно, так как блаженный старец мой очень любил русских, и много раз я слышал, что он благодарит Бога за то, что народ его не попал в руки турок или еретиков, но в руки православных христиан.
И как только услыхали мы об этой ужасной войне, старец мой сказал мне: "Смотри, чадо мое, так как братия наши, русские христиане, теперь находятся среди огня и крови, то поэтому должно нам горячо и со слезами просить Бога, дабы могли они победить врагов и смирить их, чтобы чрез то прославилось всесвятое имя Его и народ русский, достояние Его. Ты же, чадо мое Савва, кроме литургии, которую совершаешь ежедневно, и за которой просишь за русских у Бога, - тебе завещаю еще прочитывать всю псалтирь царя и пророка Давида каждый день и делать метания (земные поклоны) в помощь братиям нашим". - Я ответил: "Ради тебя все, что могу, сделаю".
Когда начинали литургию и я возгласил: "Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа..." он отвечал: "Аминь". И я начал мирную ектению: "Миром Господу помолимся". Старец отвечал по-грузински: "Упало, шегвицкале" ("Господи, помилуй") скоро. - "О свышнем мире..." и старец говорил: "Упало, шегвицкале", но медленнее и с великой скорбью. Далее: "О благочестивых православных христианах" - тогда старец со многим сокрушением и слезами, имея руки воздетыми к небу, пел медленно: "Упало, шегвицкале", ударяя себя в грудь правой рукой и, падая ниц на землю, ударял три раза головою о пол и орошал его слезами. Далее: "О благочестивейшем и боголюбивейшем Императоре нашем Николае и Супруге, чадех, палате и воинстве его" - старец отвечал с сокрушением, имея воздетыми руки и взирая вверх: "Упало, шегвицкале". Далее: "О еже покорити под нозе Его всякого врага и супостата" - старец отвечал: "Упало, шегвицкале", бия себя в грудь, падая ниц на лицо и ударяя трижды головою о пол с великим плачем. Далее: "О Святейшем Синоде и о всей богохранимой державе Российской..." - старец со сокрушением и многими слезами отвечал: "Упало, шегвицкале".
Когда пишу это, то сокрушается сердце мое и плачу и не могу писать. То же самое происходило и на сугубой ектении. Таким образом, мы совершали литургию каждый день. Когда минуло некоторое время, то сказал мне старец: "пойдем в монастырь, спросим игумена, что они знают о войне; русские побеждают или враги?" Когда они пришли в монастырь, то игумен с проэстосами показали им бумагу, которую прислал из Константинополя патриарх с одним архиереем, чтобы раздать во все монастыри служащим иеромонахам. Патриарх писал, чтобы просили Бога, на великом входе Божественной литургии, дать силу турецкому воинству покорить русских под ноги турок. При этом прилагалась особая молитва, которую надо было читать вслух.
Когда игумен, старец Евлогий, прочел нам это патриаршее послание, и сказал старцу: "Понял, что пишет нам глава наш, отец наш?" старец мой ужаснулся и сказал: "Он не христианин", и с печалью спросил: "Вы читали это в монастыре, во время литургии, как пишет?" Но они отвечали: "Нет! да не будет сего". А патриарх угрожал в грамоте, что тот монастырь, который не исполнит этого приказа, понесет очень сильное наказание.
На следующий день ушли мы в свою келлию. Прошла еще неделя. Приходит один монах из Григориатского монастыря для откровения помыслов, и спросил его мой старец: "Читали ли вы ту молитву, что прислал патриарх в монастыри?" Он ответил: "Да, прочитали ее в прошлое воскресение за литургией". Старец сказал: "Не хорошо сделали, что прочитали; вы лишились благодати святого крещения, лишили монастырь свой благодати Божией; осуждение на вас!"
Пошел тот монах обратно в монастырь и сказал своим старцам и игумену, что "мы лишили монастырь наш благодати Божией - благодати св. крещения, - так говорить папа Иларион".
В тот же день водяной потоп снес мельницу, и отцы стали роптать на игумена: "Ты разрушил монастырь!" Игумен в великой скорби поспешил сделать три поклона перед иконою Спасителя и взмолился: "Господи мой, Иисусе Христе, иду к духовнику Илариону исповедать то, что сделал, и какой канон он мне даст, тот исполню, чтобы не случилось со мною удара от печали".
Взяв с собою одного иеродиакона и одного монаха, отправился в келлию св. Апостола Иакова, где мы тогда пребывали. Когда они пришли, старец мой находился вне келлии. Игумен со спутниками, увидав моего старца, пали ниц, делая земные поклоны, говоря: "Благослови, святый духовниче". Затем подошли, чтобы поцеловать его руку. Но старец мой закричал: "Вон, вон, дальше от меня; я не принимаю еретиков!" Игумен взмолился: "Согрешил, пришел просить дать мне канон". Старец же говорил: "Как дерзнул, несчастный, поставить Магомета выше Христа? Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа говорит Сыну Своему: "Седи одесную Мене, дондеже положу врагов Твоих в подножие ногам Твоим" (Пс. 109, 1), а ты просишь Его положить Сына Своего под ноги врагов Его! Убирайся от меня прочь, не прииму тебя". Игумен со слезами упрашивал старца принять его на покаяние и дать ему канон. Но старец мой говорил: "Я не духовник тебе, иди, найди духовника дать тебе канон". И оставив их вне келлии плачущих, старец ушел к себе и запер дверь на ключ.
Что оставалось нам делать? Мы вошли в мою келлию и там совершили всенощное бдение, прося Бога преклонить старца на милость и дать канон игумену. Утром пришел старец в церковь на литургию, не говоря с пришедшими ни слова, и после литургийного отпуста быстро ушел к себе в келлию. Пришедшие с игуменом стали беспокоиться, чтобы его не постиг удар; они попросили меня сходить к старцу и вызвать его, может быть, он меня послушает.
Иду, падаю ему в ноги и прошу его: "Сделай милость им, дай им канон, - с игуменом может случиться сердечный удар со смертельным исходом". Тогда старец спросил меня: "Какую эпитемию им дать? Бог свыше разгневан на них. Какую эпитемию наложить на них, дабы умилостивить Бога?"
Когда я сказал моему отцу: "Старец, так как я ежедневно прочитываю всю псалтирь царя-пророка Давида, как ты мне сказал, то есть там один псалом, подходящий к этому случаю - 82-й: "Боже, кто уподобится Тебе, не преложи, ниже укроти Боже..." Вели им прочитать весь этот псалом завтра за литургией, когда поется херувимская песнь, при великом входе; тот иеромонах, который читал раньше молитву патриарха, тот пусть будет под великим паникадилом, и когда сойдутся все отцы во время великого входа, тогда иерей должен выйти из алтаря, держа дискос и чашу в руках, то пусть один монах несет впереди хартию с написанным на ней этим псалмом, и иеромонах, ожидающий под паникадилом, да прочтет весь псалом громко всей братии, и при прочтении его от 2-го стиха до 9-го должно всем многократно повторять: "Господи, помилуй". А при чтении остальных стихов всем говорить: "Аминь!" И тогда возвратится опять благодать Божия на их монастырь".
Старец принял мой совет и попросил позвать их. Когда они, радостные, вошли в келлию и сделали метание, старец сказал им: "Сей канон исполните, и милость Божия возвратится к вам". Тогда они стали смущаться, как бы не узнал присланный от патриарха экзарх, который наблюдал в Карее (небольшой городок на Афоне, где находятся представительства всех монастырей и управление св. Горой) за соблюдением патриаршего указа, или же турки, и не навели на монастырь большой беды. Они не знали, что делать.
Старец сказал: "Раз вы так боитесь, то я беру моего иеромонаха и иду в монастырь; и если узнает экзарх или турки, скажите им: один монах Иларион-грузин так нам заповедал, и мы так сделали, и вы будете беспечальны".
Тогда игумен сказал: "Духовниче, и о вас беспокоимся и скорбим, потому что когда узнают об этом турки, то придут сюда, заберут вас, завяжут в мешки и утопят обоих в море". Старец мой ответил: "Мы готовы, я и мой иеромонах, пусть топят". Потом все вместе отправились на лодке в Григориатский монастырь. Когда нас увидели братия монастыря, то весьма обрадовались.
Утром устроили, что тот иеромонах, который читал молитву патриарха, сам литургисал; и зажгли великое паникадило во время херувимской песни; и когда собрались все отцы и служащий вышел из алтаря в преднесении светильника и кадильницы, неся в руках и на голове чашу и дискос и возгласил: ""Всех вас да помянет Господь Бог во царствии Своем" и остановился под великим паникадилом, тогда один монах, имея в руке хартию с написанным на ней 82-м псалмом, стал пред священником, и тот начал читать: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Боже, кто уподобится Тебе..." до конца. Отцы же до 10-го стиха взывали: "Кирие, елейсон", а потом все много раз повторяли: "Аминь". И уразумели все, что снова сошла благодать Божия на монастырь; и старцы от радости обнимали меня, благодаря за то, что я так хорошо сделал для них; и все славили и благодарили Бога". На этом кончается письмо о. Саввы.
Все это случилось при патриархе Анфиме VI-м. По окончании войны он вторично был низвержен с престола (20, IX, 1855). После этого он прибыл на Афон и поселился в монастыре Эсфигмен, где он был пострижен.
Однажды, в 1856 году, на какой-то праздник, он пожелал посетить монастырь св. Пантелеимона, где в то самое время находился и о. Иларион. Во время службы патриарх стоял в Покровском соборе на архиерейской кафедре. Отец Иларион, проходя с о. Саввой мимо него, даже не взглянул на маститого патриарха, на что последний сразу обратил внимание. Патриарху было передано о случае с молитвой в Григориатском монастыре. По окончании богослужения, по обычаю, все гости были приглашены на архондарик. Патриарх, желая как-нибудь вывести себя из неловкого положения перед русскими и о. Иларионом, завел разговор о минувших событиях, и постарался провести мысль, что бывают случаи, когда требуется некоторая икономия и попечение Церкви требует, иногда, некоторого подчинения и не весьма законным требованиям правительства, если это может служить на благо Церкви. "Так вот и мы молились о ниспослании помощи свыше нашему султану, и этим расположили его к милости для нашей Церкви и чад ее - православных христиан".
Когда патриарх Анфим, при котором произошла схизма с болгарами, прибыл на Афон по его низложении, и только ступил на берег, вся св. Гора сильно дрогнула от подземного удара и несколько раз потряслась. Все это святогорцы приписали виновности патриарха, и Кинот разослал приказ по всей Горе, чтобы усердно молились Богу, да не накажет обитателей Св. Горы праведным гневом Своим, но да помилует по милости Своей.

ИСКУШЕНИЕ В ДИОНИСИАТЕ

Выписка из дневника игумена Русика архимандрита Макария:
"1857 года, января 8 дня, живущий у нас монах грузин, о. Иоасаф, ходил в Дионисиатский монастырь для исповеди к знаменитому нашего времени подвижнику, иеросхимонаху Илариону. При отходе нашего монаха, я просил его, чтобы старец помолился, да даст мне Господь терпение, и аще жизнь моя будет для славы Божией, то да продлит мне Господь оную, а если жизнь моя во вред, то да прекратит ее.
Ответ старца Илариона: "Терпение стяжевается упованием на Господа и признанием себя недостойнейшим из всех. Люди, которых призывает Господь в служение Себе, из смирения признают себя немощнейшими, и как внутренне пред Господом, так и наружно: таковые люди ищут не прославления себя, а только величия Божия; что касается до людей, ищущих своей славы, то они всем жертвуют, лишь бы достигнуть цели - властвовать". И обещался молиться обо мне".
Но не оставил завистник нашего спасения старца и в Дионисиате; он воздвиг на о. Илариона сильное гонение со стороны игумена Евлогия, который заставил старца уйти из монастыря и переселиться в скит Малой Анны. Дело было так:
Стало известно, что коты спали на муке, из которой пекли просфоры; даже в корыте, на самом тесте видели кошачью нечистоту. Просфорнику братия не раз замечали это, но он, пристрастившись к своим котам, с недовольством отвечал, что двадцать лет работает в просфорне и знает свое дело.
Некоторые из братий, имея любовь к старцу Илариону и пользуясь его советами, передали ему все подробно, жалуясь на такое неряшество в просфорне. Старец не умолчал, но отправился к игумену, и строго заметил ему, что такое небрежение недопустимо, и что само помещение тесно и темно, и не имеет необходимых удобств, и добавил: "вот у тебя была келлия хорошая, в которой можно жить спокойно до смерти; но ты захотел простора и построил новую, лучше первой; ты вот такую бы сделал и для просфорни, даже хотя бы в половину, и то достаточно было бы".
Игумену не понравилось такое прямое и строгое обличение; он ни в чем не согласился с о. Иларионом и, резко укорив его, сказал: "Не игуменом ли ты хочешь быть надо мною?" Отец Иларион вышел от игумена оскорбленный и как бы выгнанный.
После этого разговора игумен начал настраивать братию против о. Илариона, браня старца: "Что он? Старшим что ли хочет быть здесь? Надо его хорошенько смирить; надо его наказать, чтобы не вмешивался в чужие дела, надо выгнать эту дрянь отсюда!"
Слова эти и намерения игумена были переданы о. Илариону, который сказал: "Да, с такими людьми я не могу жить", и ушел в скит Малой Анны. Там его уже хорошо знали, ибо это место было близ той пещеры, где раньше жил старец. Его приняли с великою радостью, и один купец купил ему келлию преп. Онуфрия, где он жил до 1862 года.
Вскоре по переходе его в скит, пришел к нему ученик бывшего его духовника, о. Неофита Караманлиса - старец Хаджи-Георгий, который, по любви о Христе, заметил ему: "Вот ты меня учил терпению, а сам - ушел!" - "Нет!" кротко отвечал старец, "я послушал только Евангелия, которое говорит: "Если гонят вас в одном городе, бегайте в другой"".
Во время пребывания о. Илариона в скиту Малой Анны, совершилось достопамятное событие. Церковь его келлии была посвящена преп. Онуфрию и алтарь ее нуждался в большом ремонте, но старец не хотел беспокоить монастырь просьбою, чтобы ему помогли устроить это. Между тем, ученик его часто напоминал ему об их нужде и просил, чтобы старец попросил монастырь помочь им. Тогда старец сказал: "При жизни своей я никого не хочу беспокоить ради себя ничем, а здесь по устроении престола еще придется звать архиерея, а с ним и его прислужников и певчих, что все сопряжено с расходами; лучше потерпим, предоставляя все это дело воле Божией".
Поистине, кто заботится о главном - о вечной жизни, тот получит, хотя не вдруг, все нужное, как сказано: "Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам!"
В это время в Валахии был лаврский монах-сборщик. Идя однажды по городу, он встретил женщину, которая вручила ему 20 червонцев, прося его доставить их на Афон старцу Илариону-грузину на келлию преп. Онуфрия, добавив, что он имеет теперь нужду. И затем женщина эта скрылась.
Когда этот сборщик, закончив свои дела, возвратился на Афон, то сразу же пришел к о. Илариону и передал ему деньги, заметив, что эта женщина вероятно известна ему. Но о. Иларион, удивившись, сказал, что в Валахии он никогда не был и там его никто не знает, а посему скорей всего он ошибся и деньги эти посланы кому-нибудь другому. Но монах стал объяснять, что женщина эта назвала не только его имя, но и церковь, для которой эти деньги предназначались, и поэтому он никому, кроме него, вручить эти деньги не может.
Несмотря на ясность указания, старец решительно отказался принять деньги, и просил сборщика, если он не сможет найти кого-нибудь другого с его именем, то пусть раздаст деньги нищим.
Обо всем этом сборщик поведал в Лавре, а так как там уже было известно, что церковь старца нуждается в перестройке, то соборне решили, чтобы монах-сборщик сам нанял мастеров и устроил все, что нужно, затем пригласил бы архиерея с клиром, и, по освящении, поставил бы гостям угощение, что тот и исполнил. По желанию о. Илариона, новоосвященный храм был посвящен Воскресению Христову.
Через два года после переселения его в скит Малой Анны, произошло следующее искушение: духовник, о. Григорий, живший в скиту Большой Анны, согласился с игуменом Котломушского монастыря принять английское подданство и паспорт. Узнав об этом, о. Иларион при первом свидании, так как они были друзьями, упрекнул его, указав все зло, из которого это начинание вышло. Отец Григорий раскаялся и, припав к ногам старца, просил назначить ему эпитемию; но о. Иларион от назначения эпитемии отказался, говоря: "Я не могу иначе судить это дело, как только по св. канонам, тем более, что дело касается самой св. Церкви; а потому эпитемии этой тебе не понести, и из друга ты сделаешься врагом. Посему лучше пойди к своему духовнику, ему открой свой грех и какой он тебе назначит канон, приими его и исполни".
Но о. Григорий долго и усиленно просил самого о. Илариона дать ему канон, утверждая, что от него он все примет и понесет. После многих просьб о. Иларион, прежде всего, раскрыл о. Григорию все зло его поступка, а потом привел соборные правила, в силу которых отлучил его от литургисания на сорок дней. После же сорока дней будет видно: если приедет паша, вследствие их сношений с англичанами, то навсегда он лишается литургисания; а если не приедет, то после рассмотрит снова дело и, учитывая степень его покаяния, скажет, что делать дальше.
Отец Григорий с радостью принял канон и несколько дней не служил; но, встретившись с Котлумушским игуменом, совсем переменился. Тот убедил его стоять в своем намерении твердо, не внимать никому и, что за вздор - подвергать себя за такое дело эпитемии, слушаться человека, дальше своей дикой пустыни ничего не понимающего. Как бы то ни было, а о. Григорий, после свидания с игуменом, отверг эпитемию о. Илариона, начал служить и, в успокоение своей совести, стал сильно поносить о. Илариона и клеветать на него.
После этого случая, приезжал в св. Павловский монастырь английский посланник. Надо сказать, что все монахи этого монастыря родом из ионических островов, находившихся тогда еще в английском владении. Посланник просил поминать его в молитвах, и служащий иеромонах поминал его не только на ектениях, но и на проскомидии. Но потом, усумнившись, пошел к духовнику и передал ему о своих сомнениях. Тот сделал ему выговор, что он поминал еретика, и сказал, что ему на три года не должно литургисать. иеромонах не поверил этому, и отправился к о. Илариону, но тот, изумившись услышанному, решительно сказал, что он всю жизнь не должен литургисать!
По возвращении в монастырь иеромонах отказывался служить. Игумен спросил: в чем дело? и узнав, что оба духовника запретили ему, начал поносить их обоих, называя их людьми нерассудительными, раз за такие пустяки, как поминовение протестанта, отлучили его от служения.
Но Бог поругаем не бывает. После литургии у иеромонаха пошла кровь из носа, которую ничем не могли остановить, и он, на вразумление многим, скончался. Это стало известно всему Афону.
Вскоре после этого - в 1862 году - о. Иларион с о. Саввой перешли в Русик.

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В РУСИК И ЖИЗНЬ В НЕМ

Вследствие упомянутых искушений, постигших старца, он переселился в Русик. Первый раз о. Иларион побывал в монастыре в год своего прибытия на Афон - в 1819 году. Второй раз в 1856 году, для свидания и знакомства со старцем-духовником Иеронимом, и в третий раз - когда уже совсем перешел жить в Русик.
По советам и просьбам некоторых монахов, он решил познакомиться с о. Иеронимом, и с первой встречи они сблизились и союз духовной дружбы сохранился у них до самой смерти о. Илариона. Когда он жил еще в скиту Малой Анны, то о. Иероним ежегодно, отправляясь на Подъафонье для встречи с духовными друзьями, прежде всего навещал его.
В 1862 году о. Иларион приехал в Русик и объявил, что хочет совсем переселиться сюда. Старцы монастыря с радостью приняли его с учеником, и просили самому выбрать себе пустынную келлию, пока они не отстроят для него келлию св. великомуч. Георгия. Тогда, временно, старец поселился в келлии Печерских преподобных, построенной бывшим наместником Киево-Печерской Лавры, Амвросием; а в следующем году, по окончания постройки келлии св. великомуч. Георгия на деньги русского почитателя о. Илариона - Е. Г. Хабарова, он перешел в нее.
Эта келлия стоит на полчаса ходу от монастыря, среди маслиновой рощи. Церковь ее была освящена в октябре того же года. Тут прожил старец недолго - до следующего года, - до самой своей кончины.
За год до смерти старец заболел смертельным недугом; у него сделался заворот кишок, так что ни есть ни пить он не мог, - все выливалось назад, и доктор сказал, что старец умрет непременно на завтрашний день к такому-то часу. Старец лежал неподвижно и стонал; к нему приходили старцы и братия прощаться, и сам он был убежден, что нить его жизни скоро прервется, почему и прощался со всеми.
Но на другой день - в тот самый час, который доктор назначил ему для смерти, он пешком, совершенно здоровый, пришел в монастырь навестить болящего о. Макария. Как все удивились, увидав его!
Исцеление старца совершилось следующим образом: Когда он был уже при последнем издыхании, и, молясь, лежал на одре, то услышал голос от иконы Спасителя: "Хочешь ли ты остаться в живых и быть здоровым?" Старец, всегда послушный воле Божией, отвечал, что он покоряется Божию промыслу. Тогда последовал ответ, что ему даруется жизнь и здоровье. Отец Иларион встал совершенно здоровым с постели и утром, услышав о болезни о. Макария, поспешил его навестить.
Вскоре после этого, приехал на Афон бывший обер-прокурор Синода, граф Толстой, который путешествовал по Востоку по церковным делам. В разных местах, а особенно в Александрии, ему много чего наговорили про Афон и особенно о Русике и его старцах, так что он ехал на Св. Гору уже с предвзятым мнением.
Единственный, кто мог повлиять на него благоприятно, был о. Иларион, которого он знал заочно, так как вез ему поклон от своей жены - грузинской царевны. Беседуя со старцем, граф разуверился во всем, что ему наговорили относительно святогорцев.
Об о. Иларионе он слышал еще раньше от посетивших Афон в 1859 году управляющего канцелярией Святейшего Синода, П. И. Соломона, и чиновника особых поручены, К. К. Зедергольма. Они специально ездили к о. Илариону, за разрешением духовных и церковных вопросов. Впоследствии П. И. Соломон написал письмо о. Илариону, и ответное письмо старца поместил в "Тамбовских Епархиальных Ведомостях" (смотрите приложение).
Своему ученику, о. Савве, о. Иларион завещал: никогда не вкушать с маслом, не пить вина, служить каждый день литургию и молиться за весь мир. Когда они жили вместе, то все это исполняли неопустительно; кроме того, каждую ночь проводили в бдении. Когда оба подвижника перешли в Русик, то у них заметили такой порядок: с вечера они не спали, а когда все утихало, то, немного спустя, выходил старец и, или немного кашлянет, или твердо пройдет мимо келлии своего ученика, или стукнет три раза, а иногда вызовет будто по делу; все это он делал для того, чтобы не дать Савве уснуть во время бдения.
Но когда наступала полночь, тогда старец выходил из келлии и громко начинал ходить, чтобы его шаги слышны были живущей там братии и чтобы они вставали на утреню; а так он никого не будил зовом. И братия в Печерской келлии вставали, чтобы совершить правило, длившееся до восьми часов, после чего ежедневно совершалась литургия. Старец сам уже не служил, но всегда причащался.
Чтобы не быть праздным, старец часто выходил днем поработать; он любил плотничать; из его работ остались лестницы, скамейки и столик. Все это сделано топориком и гвоздями без рубанка и клея.
В келлии св. Георгия к ним был определен русский прислужник, который невольно наблюдал их ежедневные труды, всенощные бдения и строгий пост; но, чтобы все это скрыть, они не позволяли ему долго задерживаться с ними, а отсылали его в келлию Печерских отцов. Пищу они варили только в субботу и воскресение и то больше для виду. Но когда о. Иларион бывал в гостях, то, по глубокой своей рассудительности, не отказывался от угощения и ел то, что ему предлагали; но ученик не нарушал поста никогда и нигде, так что и в день св. Пасхи ему одному ставили постное, а старец, вернувшись в келлию, опять соблюдал пост.
Спал старец только два часа в сутки - один час стоя, опершись на жезл, а второй сидя на полу, прислонившись спиной к стене. Всенощные бдения они совершали всегда по келлиям, занимаясь умной молитвой, для чего у старца была устроена вешалка: четыре железных кольца, утвержденных к потолку, к которым с двух сторон были прикреплены полотенца, и на них старец, когда изнемогал, повисал. Чтобы приходящие не поняли для чего существует эта вешалка, старец днем вешал на нее белье для сушки.
Отец Иларион объяснялся почти всегда через ученика на турецком языке, с которого тот переводил на греческий, ибо старец плохо объяснялся по-гречески. Русский язык, хотя и знаком ему был в России, но он совершенно его забыл, не имея с русскими общения более сорока лет. Но бывали случаи, что он начинал говорить очень хорошо и по-гречески и по-русски, но это не от знания языка, а по вдохновению свыше лишь в случае важных духовных нужд.
Например, когда он еще жил в келлии Печерских отцов, то там находился русский монах, о. Феона, столяр, который и пономарил. Послушание это он проходил с ревностью. В одно время, ночью, приходит к нему демон в виде человека и говорит: "Зачем ты держишь вино в келлии?" Тот ответил, что это вино для церкви, которое он хранит, не для своего пользования. Демон тогда стал требовать вино и хотел уже было взять его, но о. Феона, ухватившись за фляжку, стал спорить, и до того разгорячился, что стал кричать громко, что не даст ему вина. Своим криком он разбудил всех и отцы стали стучать к нему в дверь, но о. Феона, не понимая ничего, кричал одно только, что вина не даст! Когда он пришел в себя и, наконец, отворил дверь, то все были в сильном волнении.
Отец Иларион взял его к себе и стал успокаивать, разъясняя в чем было дело, что это сделал враг по зависти, ибо ему ненавистно было его усердное служение; и он долго беседовал с ним, пока о. Феона совершенно не успокоился.
Только утром он спохватился, что они объяснялись по-русски. После службы он опять подошел к старцу и хотел заговорить с ним о случившемся, но о. Иларион решительно сказал, что ничего не понимает. Отец Феона возразил: "Как же так, ведь ночью мы так долго беседовали!" На это старец через о. Савву ответил: "Я не знаю как говорил, но Господь, видя нужду, подал тебе разуметь мою беседу так, что я как бы говорил по-русски, а на самом деле я не знаю как".
Таким же образом, бывало, он заговаривал и по-гречески; по великой нужде, если не было ученика, или еще кого другого, знавшего турецкий язык.

ЗАМЕТКИ ОБ О. ИЛАРИОНЕ СО СЛОВ УЧЕНИКА ЕГО САВВЫ

В то время, когда о. Иларион еще жил в пещере, зашел к нему пустынник и, поговоривши о вещах духовных, они вкусили мягкого хлеба, кажется принесенного этим пустынником; и он пообещал скоро возвратиться к о. Илариону. Но вновь посетить старца он смог только через месяц. Поэтому, когда пришел, то просил прощения за опоздание. Отец же Иларион возразил: "Что ты? Какие четыре недели? - Когда ты у меня вчера был здесь и мы говорили о том-то?!" Несколько минут старцы спорили, каждый доказывая свое, но, вспомнив о мягком хлебе, который они вкушали вчера, как думал о. Иларион, он пошел взять остаток, но нашел черствый хлеб, твердый, как камень. Тогда он убедился, что пустынник был прав. Это заставило его задуматься, ибо все это время он пробыл в духовном восторге, позабыв про земное.
Однажды, о. Иларион рассказал бывший с ним случай, но как бы о другом человеке. Некоторый монах жил в затворе. Вышедши однажды из своего убежища, он увидел демона в образе монаха, сидящего и так горько плачущего, что едва ли найдется какой человек, способный естественно предаться такой скорби. Затворник отнесся к нему, как к человеку, с большим сочувствием, и спросил о причине такого горького плача. Бес отвечал, что вот уже тридцать лет он умоляет Господа, чтобы Тот простил ему один грех, но Господь не прощает. Сказавши это, бес опять начал стенать и плакать.
Монах, как мог, утешил плачущего, но по возвращении в свой затвор, к нему пристал такой лукавый помысл, внушенный, конечно, тем же бесом: "вот человек об одном грехе плачет и молит Бога о прощении и не может умилостивить, а ты грешил от юности; грешил и постоянно прогневлял Бога. Чего же ты себе ожидаешь? Зачем здесь живешь, понапрасну тратя время?"
Но милосердый Господь не попустил своему рабу впасть в сеть диавола, и тут же затворник услышал голос: "Не верь бесу, искушающему тебя. Выйди и скажи ему, что не только за один грех тридцатилетнее покаяние не умилостивляет Господа, но если бы человек имел на себе грехи всего мира, и стал бы каяться всей душой, то Господь примет трехчасовое покаяние и простит кающемуся. Даже и тебя, сатану, принял бы Господь, если бы ты покаялся!"
Когда монах вышел и передал эти слова бесу, то тот захохотал и сказал: "А! старик, узнал?!" и тут же исчез.
В одно время забежала на Афон бешенная собака, и сардары, сколько ни следили за ней, не могли ее поймать. Она нападала на скот и на людей. Однажды, она прибежала к келлии о. Илариона. Тот увидел ее из окна и крикнул о. Савве принести веревку; но так как то слово на турецком языке созвучно со словом "собака", то ученик подумал, что старец велит ему принести собаку; нисколько не рассуждая, он побежал, поймал собаку за ухо и хотел было привести ее к старцу. Но тот, когда увидел у нее пену на губах и сверкающие глаза, ужаснулся и велел пустить ее, упрекая ученика. Собака убежала, не тронув о. Савву, и скоро была поймана сардарами и убита.
Монах Кирилл из Нового скита, постриженник архиерея, жившего в Карее, имел родного брата, уехавшего в мир, дабы окончить свои дела и вернуться навсегда на Афон. Но дома у него обнаружилась такая путаница в делах, препятствующая ему скоро вернуться на Афон, что он написал брату, прося его приехать и помочь, боясь навсегда остаться в миру. Отец Кирилл пошел к своему старцу-архиерею, спросить его благословения на это дело, но тот не дал благословения, а духовники говорили разное, так что, в конце концов, он не знал что делать.
Наконец, он пришел к о. Илариону; старец внимательно выслушал его и, познав духом, чем это дело кончится, сказал: "Ступай опять к своему старцу и снова расскажи ему свое дело, и если теперь он благословит, то поезжай без сомнения".
По слову о. Илариона, о. Кирилл пошел к своему старцу и только завел речь о своем деле, как архиерей тут же дал свое согласие, несмотря на то, что раньше решительно отказывал ему. Тогда о. Кирилл пошел в Дафни, откуда собирался отправиться в мир; но в то время море сильно волновалось, и он, устрашившись, думая, что нет на его поездку Божия благословения, вернулся к архиерею, открыв ему свой помысл, что, может быть, нет на его поездку Божией воли. Но архиерей не принял такого истолкования случившегося и о. Кирилл, послушавшись, уехал в мир.
Перед отъездом он зашел к о. Илариону, но не застал его дома; тогда он повесил на дверь узелок с сухарями и отправился в путь. Вернувшись, о. Иларион нашел узелок и сказал о. Савве: "Эти сухари принес о. Кирилл; он заходил к нам по пути, а теперь он уехал и хорошо сделал, ибо все дела окончит благополучно, и пострижет монахиню и брата приведет на Афон".
Так все и сбылось: ибо, действительно, приехав домой, он все благополучно разрешил, и свою сестру постриг в монашество. Когда же они с братом вернулись на Афон, то пошли прямо к о. Илариону на благословение, и брат его всю дорогу до келлии старца ощущал неизреченное благоухание. Отец Кирилл говорил, что о. Иларион еще много предсказал ему, из имеющего случиться с ним впоследствии.
Кто имел веру к старцу, тому открывалось многое, - так, например, схимонах Никодим болгарин, живший в монастыре Костамониту, более пятнадцати лет ходил постоянно на исповедь к о. Илариону и благоговел перед ним, видя в старце обилие Божией благодати.
В день кончины о. Илариона пришел о. Никодиму такой помысл: что же он, ходя столько лет к старцу, ни разу не попросил его прочитать ему разрешительной молитвы; и о. Никодим положил намерение в следующий раз, когда пойдет, непременно просить его о сем. Когда, уже на другой день, он пошел, то узнал, что о. Иларион скончался, и сильно восскорбел.
Через три дня, после горячей молитвы по умершему, он за час до утрени забылся легкою дремотою и ему явился о. Иларион, такой лепообразный, светлый и радостный, и говорит: "Не скорби, что я не прочел тебе молитвы, а иди к о. Савве, он прочтет тебе, вместо меня". Тотчас о. Никодим одел торбу и пошел знакомыми тропами к келлии св. Георгия. Придя, он нашел о. Савву, сидящего в храме в епитрахили, держащего в руках развернутую книгу. Отец Савва обратился к нему и сказал: "Я тебя дожидаюсь! Мне старец велел прочесть тебе разрешительную молитву", и, встав, начал читать по требнику. Когда же молитва кончилась, то кончилось и видение.
С этим же о. Никодимом был и другой случай. Однажды, он был у о. Илариона, в келлии св. Иакова, с неким иеромонахом. Долго они беседовали о разных духовных предметах, так что незаметно беседа затянулась за поздний вечер. Окончив разговор, старец сказал им: "Ну, теперь идите с Богом". Они смутились, подумав, куда они пойдут в такую темь, ибо ночь была безлунная. Но, благоговея перед старцем, и не смея его ослушаться, они пошли. Лишь вышли они за двери келлии и стали ощупью пробираться по крутой и извилистой тропинке, как вдруг их осиял свет и стало светло, почти как днем, и они смогли легко дойти до Дионисиата.
Во время холеры, когда в окрестностях Афона были повсюду учреждены карантины, буря прибила к берегу Дионисиатского монастыря лодку с мирскими людьми. Они захотели выйти на берег, вытянуть лодку из воды и переждать на арсене (пристани) непогоду; но, по причине эпидемии, арсенарь не мог пустить их на берег, не спросив на то благословения у игумена. Тот велел не пускать их, передав, чтобы они плыли в карантинную зону в Дафни.
Бывшие на лодке объяснили, что по причине бури и наступающей ночи ехать им туда невозможно, что было очевидно каждому. Но им решительно отказали и оттолкнули лодку от берега. Тем пришлось с большим трудом добираться до соседнего монастыря.
Некоторые из братии вознегодовали на игумена за такой поступок и пошли к о. Илариону, рассказать, что случилось. Старец успокоил их, добавив, что за это Господь накажет игумена двояким образом, собственно для его пользы: он будет посещен такой болезнью, что три дня будет реветь, как корова, а так как многие из братии тоже участвовали в этом, то для пользы всех случится и другое бедствие.
Через три дня у игумена заболело горло так, что он кричал, как корова, и ревел не своим голосом - ровно три дня. После его выздоровления, некоторые из братии отправились на лодке ловить рыбу и с ними были все монастырские сети. День был тихий, но внезапно налетел сильный вихорь, и разыгралась такая буря, что они все лежали на дне лодки, как расслабленные; лодку выкинуло на берег, разбитую вдребезги, а сети пропали, и сами рыболовы едва спаслись. Но это не все: другая лодка, отправившаяся на помощь первой, потонула, опрокинутая бурей.
Когда в Дионисиате произошло волнение среди братии из-за нечистоты в просфорне, то иеромонах Аверкий был во главе прочих братий, восставших против такого небрежения. Он первый рассказал о. Илариону об этом, и старец одобрил его ревность в богоугодном деле, и советовал ему держаться своей линии непоколебимо.
Когда постепенно иеромонахи смирились, успокоенные обещанием игумена навести в просфорне порядок, то о. Аверкия, как зачинщика возмущения, игумен всячески стал притеснять и хотел его выгнать из обители. Отец Аверкий пришел к о. Илариону и рассказал ему о своей беде. Старец ответил ему: "Ты стоял за дело Божие; так, не бойся, как бы тебя ни гнали, ибо если и выгонят тебя, то Господь за твою ревность подаст тебе все необходимое". Убежденный словами о. Илариона, о. Аверкий успокоился; он был спокоен и когда его на самом деле выгнали из обители. Сказанное же о. Иларионом сбылось, ибо, когда о. Аверкий пришел в Котлумушский скит св. Пантелеимона, то там ему дали все - и келлию, и хлеб, и все необходимое.
Через некоторое время, увидав его, о. Иларион сказал, чтобы он не скорбел из-за изгнания, ибо Господь ублажает изгнанных правды ради, и за терпение даст ему большие палаты, на подобие царских, и он будет жить там, благословляя Господа, потому что он, не жалея себя, стоял за правду. Но что вышло впоследствии? Вскоре пришли к нему старцы Костамонитского монастыря и просили его быть у них за игумена.
Когда он вступил в права игуменства, то пожелал, чтобы о. Иларион пришел благословить его новую жизнь и дал правило для руководства братией. За старцем был послан о. Никодим-болгарин. Когда они пришли в монастырь, то игумен встретил их с радостью; но старец, провидя духом будущее, остановился, и прежде нежели тот успел что-нибудь сказать, начал говорить притчей, указывая на пример из жизни пророка Самуила: "Господь велел Израильскому царю Саулу идти против Амалика, который много препятствовал израильтянам, когда они шли из Египта в обетованную землю, и повелел через пророка Самуила не пощадить никого, ни жителей, ни царя, и не брать никаких их корыстей. По слову пророка Самуила, царь Саул победил совершенно царя Амалика Агага, но не исполнил слова Господня: не убил царя, и из человекоугодия не истребил скот их, а позволил израильтянам взять лучшее себе. И когда он вернулся и хотел принести жертву в Галгале, тогда Господь повелел Самуилу идти обличить его, сказав, что отнимется у него царство и предастся иному достойнейшему. Так", - сказал о. Иларион игумену, - "последует и с тобой!" и пошел в церковь. Затем, простившись, ушел домой.
Через некоторое время игумену Аверкию пришла мысль отправиться в Дионисиат и примириться с тамошним игуменом, выгнавшим его в свое время. По сути дела, ему следовало бы только испросить прощение за нанесенное им оскорбление; но, из-за человекоугодия, он принял на себя всю вину в деле о просфорах, притворно утверждая, что игумен был прав. Этот поступок о. Аверкия стал известен скоро всему Афону. За человекоугодие Господь попустил ему, как царю Саулу, впасть в предреченное искушение, ибо как царь лишился царства, так и этот игумен лишился игуменства; некоторое время спустя, братия Костамонитского монастыря выгнали о. Аверкия за какой-то проступок.
Один русский монах - о. Варсанофий - когда-то был у старца Евфимия в скиту св. Анны; разговор их коснулся смерти какого-то монаха. Неожиданно о. Евфимий прослезился и сказал: "Отец Иларион говорил мне: когда услышишь о смерти кого бы то ни было, то оставь всякое свое правило и всякое попечение о своей душе, молись и плачь о душе, находящейся на мытарствах; ибо мы еще остаемся в живых и можем покаяться, а душа умершего не может уже для себя ничего сделать, и сильно нуждается в молитвенной помощи".

КОНЧИНА СТАРЦА ИЛАРИОНА

Отец Иларион с детства имел великую любовь и усердие к св. великомученику Георгию, который, как свидетельствовал о. Савва, являлся ему и берег его в течение всей его жизни. Отец Иларион был крещен в храме сего святого и свое детство и юношество провел в монастырях - Табакинском и Джручском - посвященных св. Георгию; и скончаться ему пришлось под его кровом - в келлии святого великомученика.
Во время предсмертных страданий старец говорил: "Слава Богу! Вот я хотел мученичества, но Господь не сподобил меня этого; а теперь вот послал болезнь; это паче мученичества, когда переносится с терпением и преданностью воле Божией".
За день до смерти о. Иларион отпустил о. Савву в келлию св. Димитрия отслужить литургию; в то время ему сделалось плохо и он взмолился. В то же самое время о. Савва услышал голос старца, зовущего его: "Савва, Савва, Савва!" - Когда Савва вернулся, то нашел старца совсем ослабшим, а на другой день старец скончался. Это был четырнадцатый день февраля 1864 года.
Других подробностей о кончине старца Илариона в записках о. Саввы не нашлось.
Можно предполагать, что сам о. Иларион, зная огромное к нему уважение со стороны русских, опасался как бы они со временем не поместили его кости рядом со св. мощами и потому он завещал о. Савве тайно увезти его тело и похоронить в неведомом для русских месте. Где именно были погребены честные останки о. Илариона неизвестно; но из разных предполагаемых мест вероятней всего, - в Предтеченском Иверском скиту, где раньше жил старец. Там они, наверное, и остались бы, если бы не случилось следующее:
Отец Савва, кажется, открыл эту тайну ученику уже умершего друга о. Илариона, отца Венедикта - монаху Виссариону грузину, а может быть некоторым другим близким к старцу инокам.
Вскоре после смерти старца, о. Виссарион захотел сходить на его могилу помолиться. В ночь перед тем во сне является ему старец его - о. Венедикт - и спрашивает: "Куда ты собираешься идти?" - Тот ответил, что на могилку отца Илариона, о потере которого он безутешно плачет. Отец Венедикт возразил, что о. Иларион не умер, - зачем ходить на могилку? - Отец Виссарион стал спорить, утверждая, что он действительно умер, что он слышал это от ученика его и от многих, присутствовавших при его кончине. - Отец Венедикт продолжал твердить, что о. Иларион не умер, а живет, и просил не верить слухам. - А о. Виссарион все настаивал на своем и с горечью сказал: "Что же ты, отче, надо мною смеешься?" - Отец Венедикт тогда решительно сказал: "Отец Иларион жив и находится вместе с преп. Афанасием Афонским". На этом о. Виссарион проснулся и почувствовал в себе прилив радостных чувств. Придя на место погребения о. Илариона, он рассказал все виденное во сне о. Савве.
Перед смертью, о. Иларион сказал старцам Русика: "На о. Савву не записывайте келлии, он здесь жить не захочет и не будет; там на Малой Анне он привык, и я его отпускаю туда". - Так и сделал о. Савва; вскоре после кончины старца он вернулся в келлию "Воскресения Христова", где жил до самой своей смерти - последовавшей в 1908 году.
В рукописях нашелся следующий документ, датированный 18 июня 1867 года:
"Кто Бог велий, яко Бог наш: Ты еси Бог творяй чудеса един!
Вот и наше ожидание исполняется, сколько не утаивал мощи о. Илариона ученик его, но Господь явил их и прославляет. Причина же явления была та, что распространился слух между греками, что тело старца не истлело и потому ученик не выкапывает его. Слыша об этом, скитские отцы посоветовали о. Савве откопать мощи и показать их всем, дабы разорилась хула на его старца. А если он сего не сделает, то грех хулы падет на него.
Тогда о. Савва решился. Для открытия и перенесения мощей он пригласил четыре человека, а сам остался молиться в келлии. На бдение под Вознесение, 25 мая, монахи откопали косточки о. Илариона. Во время самого открытия их они ощущали дивное благоухание, которое продолжалось всю дорогу до скита Малой Анны. Там в келлии ученика разлилось такое благоухание, что все бывшие изумились - русских 4 человека и греков до 70.
По перенесении мощей, было видение одному пустыннику: среди бела дня, в пять часов по византийскому времени, он увидел светлый шар на подобие солнца над келлиею о. Саввы. Шар испускал из себя лучи и носился в воздухе, не отдаляясь от келлии. Это продолжалось примерно час времени. Видевший это монах хотел сказать о видении другим, но лишь подумал об этом, как шар исчез и сделался невидим. Он заключил, что, должно быть, открыты останки о. Илариона, и, движимый любовью к покойному и необычностью видения, поспешил к о. Савве и рассказал ему, как видел над его келлией солнцеобразный шар. Отец Савва, в свою очередь, рассказал ему, как они открыли мощи старца и показал их ему.
Конец и Богу нашему слава!

ПРИЛОЖЕНИЕ

Письмо управляющего канцелярией Св. Синода П. И. Соломона к о. Илариону:

Преподобнейшему и достоуважаемому в иеромонахах и духовных отцах Господину Илариону грузину, на Святую Гору Афонскую, в скит Малой Святой Анны.
Честнейший и любезнейший мне Господине Иларионе!
Достоуважаемый архимандрит священного монастыря Костамонита, господин Симеон, доставил мне вожделенное письмо Вашего преподобия, и я с великою радостью поцеловал подпись десницы Вашей и весьма обрадовался, что здравствуете. От всего сердца благодарю Ваше Преподобие, что не забыли меня, недостойного Вашего воспоминания.
Да будет известно Вам, что всякое слово Ваше есть приказание мне, и я с удовольствием сделаю все, чем могу помочь господину Симеону. Пользуюсь этим обстоятельством, дабы уведомить любовь Вашу, что в 1860 году, Вашими святыми молитвами, я поклонился Святому Гробу, и в различных обстоятельствах удивительно преуспевал, заступлением и милостию Божиею, и счастливо возвратился в Россию.
Здесь же поразила меня безмерная и невыразимая печаль: в мое отсутствие скончался знаменитый духов ник и старец мой - преподобный Макарий (Оптинский). Но не оставил нас Господь до конца: почивший оставил достойного наследника духовнических дарований своих - отца Амвросия, который есть духовный руководитель меня грешного.
Должен признать, святый отче, слабость свою, что хотя я и не забываю мудрых советов и наставлений Вашего преподобия, однако, по лености моей, часто их преступаю. Прошу Ваше Преподобие простить меня и помолиться за меня и за супругу мою, которая нездорова, и своею болезнью причиняет мне великую печаль и беспокойство.
Еще прошу Вашего Преподобия не прерывать молитв Ваших за Государя нашего и за Россию. По несчастию, в наше отечество проникают идеи Запада и протестантов, которые покоряют некоторую часть - не знаю насколь великую - православных соотечественников моих.
Какие же будут плоды сих идей для Церкви и государства, не ведает ни один христианин. Спутник мой, Константин (будущий Оптинский иеромонах Климент Зедергольм),
вошел в прекрасную пристань: за шесть месяцев до сего удалился в монастырь, и теперь проводит жизнь свою у ног отца Амвросия.
Приветствуйте, с моей стороны, преподобного во иеромонахах господина Савву. Прошу каждодневных святых и богодухновенных молитв Вашего Преподобия, которые да сохранят меня невредимым во всю жизнь.
Вашего Преподобия готовый к услугам раб,
Петр Соломон. 1862 год.

Ответ старца Илариона господину Соломону, написанный на греческом языке о. Саввой.

Ваше Превосходительство, благоговейнеиший и возлюбленнейший во Христе нашем брат, господин Петр, вседушевно из глубины сердца желаю Вам, вожделеннейший, всех благ.
Я получил драгоценное письмо Ваше, и прочитав его, весьма обрадовался ради двух следующих причин, приятных мне: первая, что узнал точно о вожделенном Вашем добром здравии; вторая же, больше первой, и желательнее мне и всем верующим, потому что Вы раскрыли частью и, как в зеркале, обозначили мне своим письмом искреннюю и смелую ревность и любовь, которую питаете в глубине души ко Христу и к православным догматам непорочной веры нашей, Матери нашей - Восточной Кафолической Церкви, сие наипаче возвеселило меня, возлюбленный брат мой; потому что печалиться и беспокоиться о таковых тлетворных губителях, посланниках сатаны, колеблющих сердца простейших и неутвержденных в правильном учении и разуме Апостолов и прочих отцов Церкви, есть признак и верное доказательство искренней веры и любви к Богу нашему.
Но мы утверждаемся на неложных словах Христа, что врата ада не одолеют ея, так как, если и камень претыкания и камень соблазна есть истинная вера наша и закон ее, но не всем: верующим она есть воня благоухания в жизнь; неверующим - воня смерти в смерть, так как "позна Господь сущия Своя". "Овцы", говорит, "гласа Моего слушают и следуют за Мною, и Я дам им жизнь вечную, и не погибнут, потому что никто не может похитить их из руки Отца Моего, и за чужим не последуют, но убегут от него, потому что не знают гласа чужого голоса". - Итак, тщетно будет намерение сих безбожников, когда Церкви споспешествует божественная благодать, ревность и усердие священных пастырей и победоносное и живое слово Святого Духа; и стыд лица покроет их, ибо всякий упавший на камень, тот сокрушится; "если же на кого он упадет", говорит, "того раздавит".
Необходимейшая обязанность священных пастырей - внимать как бы "нам спящим", не одолели нас сии мысленные волки, возлюбленные.
Существует учение Христа: "подобно", говорит, "Царствие Небесное человеку, сеющему доброе семя на поле своем. Когда люди спали, пришел враг его, и посеял плевелы посреди пшеницы, и отошел. Видел, как наше нерадение бывает причиною прихода на поле врага и посева среди пшеницы. Но, если трудимся с ревностью, то не потерпят гласа нашего, но убегут со стыдом к сыну погибели.
Блаженны и преблаженны иереи и божественные пастыри и прочие представители словесных Христовых овец, которые не дадут сна очам, дремания веждам, ниже покоя им, дондеже найдут место святое Господу; народ, говорю, святой; храм угодный Богу в жилище и упокоение. Сии будут иметь честь и славу разумных правителей, которых Господь поставил на служение Себе. Сии будут причтены к освященным Христовым Апостолам.
Просите же меня совершать горячие молитвы за Августейшего нашего Императора, которого Господь наш Иисус Христос, единый истинный Бог, Царь царствующих и Господь господствующих, рекший, что "Мною цари царствуют", - избрал и предопределил на служение сие пасти наследие Его. Сам Господь да сохранит его, как зеницу ока, соблюдая его выше всякого искушения и покоряя под ноги его всякого врага и супостата.
О семь, брате, нет надобности кому-нибудь просить меня, т.е. молиться за царя, за Россию и за все христианство: ибо я и грешен, и не имею дерзновения как праведники - хотя горячее благовестие воображает о мне выше, нежели я есмь; однако, на сие стремлюсь самоохотно, потому что какая иная важнейшая забота, или сердечное желание, или иное какое занятие могут быть у меня?
И признак православной веры и искренней любви к Богу у всякого благочестивого христианина есть молитва Богу. Долг наш - иметь сердце и мысли всегда устремленными к Богу за Августейшего Императора и за всю Православную Церковь. Сия есть первейшая обязанность наша и наиприятнейшая, по отношение к Богу и к людям, хотя мы грешны. Кто, братия, может представить православного христианина не молящегося за царя нашего, который есть только один, но не многие? И кто не обязан его любить? Не есть ли единственная похвала христиан и слава Христа? Потому что, только он по образу Христа - Помазанника по естеству подобен Ему и достоин называться царем и помазанником Божиим, потому что он имеет в себе Помазующего Отца, Помазанного Сына и Имже помазася Духа Святого.
Прочии цари народов, если и не редки, и воображают о себе нечто великое, но ни один из них не царь в действительности, только украшаются и тщеславятся высоким именем, но не благоволит и не почивает в них Бог. Царствуют же только частию, по снисхождению Божию. Поэтому, кто не любит своего богопоставленного царя, тот не достоин именоваться христианином. И сие подлинно так. Приветствую также возлюбленного во Христе брата, господина Константина, потому что я очень обрадовался богоприятному делу и блаженной жизни, которую он избрал по благословению Бога. Да даст ему Господь терпение.
Приветствую вас обоих и я - смиренный Савва иеромонах - во Христе. Прочее, братия моя мирствуйте, и Бог мира и любви да будет с вами.
Благодать Господа нашего Иисуса Христа и любы Бога и Отца и причастие Святого Духа со всеми вами, тако рассуждающими и ожидающими блаженного явления Господа и Бога нашего и Спасителя Иисуса Христа. Ему же слава и держава со Отцем и Святым Духом во веки веков. Аминь.
Вашего превосходительства любящий и смиренный во Христе брат.
Смиренный Иларион грузин,
год 1863, февраля 4.