ОГЛАВЛЕНИЕ
· Цели
· История
· Путь исихастов (обновлено)
  - "Молитва Иисусова" Иерей Димитрий Каплун
  - "Игумен Никон Воробьев" С. Девятова
· Аскетическое творчество (обновлено)
  - "Русское сердце в поисках идеального героя. Размышления в связи книгой "Начальник тишины"" М. Аллио
  - "Лампады" Стихи О. Османова
  - "Свобода воли или неодолимость инстинкта" Д. Василевский
· Монастырская хроника (обновлено)
  - Джорданвилль глазами паломника 1951 г.
· Келейные записки (обновлено)
· Книжная лавка
· Ведущий журнала
· Библиотека (обновлено)
  - "О монашестве" Архиепископ Аверкий (Таушев)
  - "Русский Инок" №1, Январь 1912 г.
Архив (прежние номера журнала)
· Наши координаты

ЗВУКОЗАПИСИ
Святая Зарубежная Русь (МР3)

"Духовные песни" (МР3)

СТАТЬИ
Валаамское стояние

О делании умном и... безумном

Небесные силы и наша современная жизнь

Ангел покаяния

О двух тайнах

Осознание

Жестокосердие

Подвижники православной русскости

Вера Фомы

Опыт Богомыслия

Жених Церковный

Смысл охранительства

Глаза

Подвиг неосуждения

Моя тьма

Приходит начало конца

Памяти Черного сентября

О лжи во спасение

Рождество и современность

Духовная поэзия

Почва (Духовная поэзия)

О Пасхе, весне, родине и Джорданвилле

Джорданвилльский патерик, ч. 1 (в сокращении)

Джорданвилльский патерик, ч. 2 (в сокращении; полную версию читайте в сборнике "Святорусское откровение миру". См. "Книжную лавку")

Отец Серафим (Роуз) (в сокращении)

ПОСЕТИТЕ
Официальный сайт Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле

Официальный сайт русского церковного зарубежья

Сайт Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле

Ссылки



   №30 (193) Февраль, 2005

РУССКОЕ СЕРДЦЕ ВЪ ПОИСКАХЪ ИДЕАЛЬНАГО ГЕРОЯ
Размышленiя въ связи съ книгой инока Всеволода (Филипьева) "Начальникъ тишины"


Марiя Аллiо,
переводчикъ книги "Начальникъ тишины" на французскiй языкъ




"Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
Въ рабскомъ виде Царь Небесный
Исходилъ, благословляя"
(Ф.И. Тютчевъ)


Вступленiе

Въ 2003 году въ издательстве "Паломникъ", Москва, вышла книга инока Всеволода (Филипьева) "Гость камеры смертниковъ или Начальникъ тишины". Это художественная проза, которую авторъ назвалъ "Повестью-притчей для потерявшихъ надежду".
Новая книга сразу завоевала сердца многихъ: "Читаю книгу въ который разъ, и все такъ же интересно. И снова плачу въ техъ же местахъ"; "Я даже не думала, что сейчасъ могутъ быть такiя книги", - пишутъ читатели. Что же такъ привлекаетъ читателя въ книге инока Всеволода?
Сюжетъ повести необыченъ. Къ заключенному Власу Филимонову, ожидающему въ камере смертниковъ исполненiя приговора, ночью приходитъ Гость - Iисусъ Христосъ. Власа не разстреляли, Господь далъ ему время для покаянiя. Вернувшiйся черезъ 10 летъ изъ лагеря и покаявшiйся Власъ успелъ привести къ покаянiю свою духовную сестру во Христе - Василису, и еще некоторыхъ друзей и знаемыхъ привелъ ко Христу за тотъ короткiй срокъ, что оставилъ ему Христосъ, пока не призвалъ его какъ Своего исповедника.
Книга многоплановая: действiе происходитъ и въ Москве и Нью-Йорке 2002-го года, и въ Петербурге временъ Достоевскаго, и на Руси временъ князей Бориса и Глеба. Это и прекрасно написанное, захватывающее повествованiе, съ настолько реалистическими подробностями, что вы буквально живете жизнью героевъ, и житiя святыхъ, воспринимающiяся такъ же реально, какъ если бы они были вашими друзьями, и духовныя размышленiя - вставленная въ повествованiе богословская "рукопись пустынножителя". Но всю эту пестроту времени, лицъ, обстоятельствъ, переживанiй связываетъ одно Лицо - Гость всехъ страдающихъ и обремененныхъ, Низводящiй Тишину въ каждое сердце, Хотящiй всемъ человекамъ спастись.
Идея изобразить Христа какъ положительнаго героя, какъ идеальный образъ, не нова для русской литературы. Более того, это идея основная, идущая изъ глубины вековъ, сплетающаяся съ исторiей русской литературы.

Древнерусская литература и Петровскiй переломъ

Положительный, или идеальный, литературный герой - явленiе, играющее очень важную воспитательную роль въ жизни народа, т.к. это примеръ для подражанiя, образецъ поведенiя. По тому, каковъ въ данную эпоху идеальный образъ, можно судить о моральномъ состоянiи эпохи.
Въ древнерусской - святорусской литературе положительными героями были святые: персонажи житiй и летописей. Житiя святыхъ были излюбленнымъ чтенiемъ древней Руси. Ихъ читали не только въ церквахъ или во время монастырскихъ трапезъ, но и по домамъ. Особымъ почитанiемъ пользовались первые прославленные русскiе святые - сыновья св. Владимiра, князья-мученики Борисъ и Глебъ, ставшiе идеаломъ христiанской жизни, примеромъ жизни по заповедямъ Божiимъ. Для святыхъ Господь всегда близъ, всегда присутствуетъ, Онъ высшiй критерiй Истины, высшая причина случающихся событiй.
Къ 17-му веку Московская Русь лишь по внешности остается "Святой Русью", сохраняя лишь внешнее благочестiе; меняется и литература, начинается переходъ от древней литературы къ литературе новаго времени. Герои литературныхъ произведенiй "спускаются на землю"; не поднимаются надъ читателемъ ни въ соцiальномъ, ни въ моральномъ отношенiи. Показательна въ этомъ смысле "Повесть о Фроле Скобееве": въ ней "воръ и плутъ" Фролка Скобеевъ, аморальный, но веселый, ловкiй и необыкновенно удачливый обманщикъ, явно претендуетъ стать образцомъ поведенiя, примеромъ для подражанiя.
Революцiонная буря петровскихъ реформъ смела многовековые религiозные и нравственные устои на Руси. Если раньше въ православномъ Московскомъ царстве высшей ценностью были нетронутость веры, православнаго благочестiя, святорусскаго быта, и это заставляло ограждаться отъ Западнаго нечестiя, беречь старину, то къ 17-му веку неудержимо растутъ связи съ Западомъ.
На Святой Руси все было нераздельно связано съ Церковью. Императоръ Петръ I разделилъ жизнь и Церковь. Церковь перестала быть духовной водительницей народа, ее презирали и высмеивали. Едва ли не главнымъ последствiемъ петровскихъ реформъ была перемена нравственнаго идеала. Далеко не все на "Святой Руси" были святы, человекъ всегда грешенъ, но святость была единственнымъ идеаломъ, грехи сознавались какъ зло. "Подражайте мне, какъ и я Христу", -взываетъ апостолъ Павелъ. "Светъ ангеламъ - Христосъ, светъ инокамъ - ангелы, светъ мiрянамъ - иноки". Образцомъ для подражанiя на Святой Руси были святые иноки, преп. Сергiя называли игуменомъ земли Русской.
Имераторъ Петръ I не любилъ монашества, именовалъ монастыри "гангреной государства". "Нынешнее житiе монаховъ точiю видъ есть и поносъ отъ иныхъ законовъ, понеже большая часть - тунеядцы суть. ... Прилежатъ ли разуменiю божественнаго писанiя и ученiя? Всячески нетъ. А что говорятъ - молятся: то и все молятся...". Итакъ, съ высоты престола высмеянъ православный, церковный, монашескiй, аскетическiй святорусскiй идеалъ; заклейменъ архiеп. Феофаномъ Прокоповичемъ. Преп. Сергiя называли игуменомъ земли Русской; жившiй во времена Екатерины святитель Тихон Задонскiй терпелъ насмешки и издевательства: "Вонъ, нашъ ханжа, все ханжитъ!".
Что же становится образцомъ поведенiя, примеромъ для подражанiя? - Светское воспитанiе, внешнiй лоскъ. ... "Остриженъ по последней моде, какъ dandy лондонскiй одетъ... Онъ по-французски совершенно могъ изъясняться и писалъ, легко мазурку танцевалъ и кланялся непринужденно; чего жъ вамъ боле? Светъ решилъ, что онъ уменъ и очень милъ"... (Пушкинъ "Евгенiй Онегинъ".).

Феноменъ А.С. Пушкина

Герцену принадлежитъ высказыванiе, что на реформы Петра Россiя ответила явленiемъ Пушкина. "Пушкинъ - это наше всё", - сказалъ Аполлонъ Григорьевъ.
Въ лицейскiе, послелицейскiе годы и, особенно, въ кишиневскiй и одесскiй перiоды Пушкинъ впиталъ въ себя все худшiя черты Александровской эпохи: блудное и нечистое житiе, увлеченiе атеистическими и революцiонными идеями, увлеченiе романтизмомъ Байрона; но какъ горько оплакивалъ онъ свои нравственныя паденiя!
Генiй Пушкина преодолелъ его юношескiя заблужденiя. Подобно блудному сыну Евангельской притчи онъ вернулся въ Домъ Отчiй - ко взглядамъ и идеаламъ Святой Руси, и не только самъ, но и положилъ начало воскрешенiя и возрожденiя нравственнаго бытiя всего русскаго народа.
Работая надъ трагедiей "Борисъ Годуновъ", Пушкинъ обратился къ летописямъ. "Въ летописяхъ я старался угадать образъ мыслей и языкъ того времени, - писалъ онъ. - Характеръ Пимена не есть мое изобретенiе, въ немъ собралъ я черты, пленившiя меня въ нашихъ старыхъ летописяхъ: простодушiе, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое; усердiе, можно сказать, набожное къ власти царя, данной ему Богомъ...".
Но генiальность Пушкина сказалась не только въ томъ, что онъ генiально изобразилъ летописца, но въ томъ, что онъ самъ сталъ летописцемъ въ изложенiии событiй трагедiи; высшей причиной событiй летописецъ признаетъ волю Господню, праведный судъ Божiй.
Весь ходъ трагедiи построенъ на взаимоотношенiяхъ человека съ Богомъ. Герои действуютъ по своимъ личнымъ побужденiямъ и мотивамъ, но всемъ ходомъ исторiи руководитъ некое сверхличное начало: воля Божiя. Всего три человека во всей трагедiи ощущаютъ неложно и возвещаютъ другимъ волю Творца. Эти трое: смиренный монахъ-летописецъ, патрiархъ и юродивый. Ими движетъ вера, и имъ открывается Истина.
Впервые после векового перерыва появились въ русской литературе положительные, абсолютно-прекрасные образы, найденные Пушкинымъ въ русской исторiи и изображенные въ поэме "Борисъ Годуновъ".
Излюбленнымъ литературнымъ теченiемъ начала 19-го века былъ романтизмъ, сыгравшiй роковую роль въ развитiи русской общественной мысли. Бытующая поговорка: "Что для русскаго здорово - для немца смерть" имеетъ обратное действiе: многое, что для индивидуалистической, утверждающейся на внешней упорядоченности натуры европейца можетъ пройти, не повредивъ всерьезъ души народной, для русской души, которая по глубинной сущности своей - православная христiанка и, лишившись Православiя, теряетъ самое себя - гибельно. Такимъ гибельнымъ явленiем сталъ для русской интеллигенцiи романтизмъ. Особенность "нравственной природы" русскаго человека - "способность къ самоотверженiю и самопожертвованiю" (Тютчевъ); романтизмъ же утверждаетъ право сильной личности на сильныя страсти, восхваляетъ эгоцентризмъ и эгоизмъ. "Лордъ Байронъ прихотью опасной облекъ въ унылый романтизмъ и безнадежный эгоизмъ", - писалъ Пушкинъ въ "Евгенiи Онегине". Именно съ целью развенчиванiя романтическаго героя писалъ Пушкинъ своего "Онегина". Развенчиваетъ романтическаго героя и любящая Онегина Татьяна: "Москвичъ въ гарольдовомъ плаще", "Ужъ не пародiя ли онъ?". Татьяна отделяетъ личность Онегина, котораго она любитъ, отъ живущаго въ немъ "романтическаго" зла "героя нашего (ихъ, тогдашняго) времени", которое она презираетъ: "Какъ съ Вашимъ сердцемъ и умомъ быть чувства мелкаго рабомъ"; "Я знаю, въ Вашемъ сердце есть и гордость, и прямая честь"...
Петровскiя реформы насильственно изменили семейные и общественные порядки. То, что вчера считалось грехомъ и зломъ - сегодня стало считаться добромъ. Обратившись къ свято-русскимъ идеаламъ, Пушкинъ нашелъ въ русскомъ народе и изобразилъ два прекрасныхъ женскихъ образа - Татьяну Ларину и Марью Ивановну - Капитанскую дочку, образцы семейной морали. Это сыграло огромную роль въ духовномъ развитiи русскаго народа.
Но идеальнаго мужского образа - прямой образецъ для подражанiя - не оставилъ Пушкинъ.

Исканiя Н.В. Гоголя

Особенной трагической заостренности достигли поиски положительнаго героя у Гоголя. Въ главномъ произведенiи своей жизни - поэме "Мертвыя души" - Гоголь желалъ "выставить преимущественно те высшiя свойства русской природы, которыя еще не всеми ценятся справедливо, и преимущественно те низкiя, которыя еще недостаточно всеми осмеяны и поражены" ("Авторская исповедь")... Въ своей генiальной поэме Гоголь оставилъ непревзойденные образы низкихъ свойствъ русской природы, однако оставить положительный образъ, которымъ онъ самъ былъ бы удовлетворенъ, ему не удалось. "Но на этой дороге, почти самъ не ведая, какъ - по его собственному свидетельству ("Авторская исповедь") - пришелъ онъ ко Христу". Гоголь пишетъ "Размышленiя о Божественной Литургiи" - одинъ изъ лучшихъ образцовъ духовной прозы 19 века. И съ необыкновенной силой искренности звучатъ последнiя слова писателя, за несколько дней до своей страдальческой христiанской кончины исповедавшаго Христа какъ Единственного Победителя сатаны и ада, Идеальнаго Героя: "Помилуй меня, грешнаго, прости, Господи, свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимаго Креста".

"Трагическая" линiя М.Ю. Лермонтова

И у Пушкина, и у Гоголя творчество духовно-чистое: добро восходитъ ко Творцу, зло низпадаетъ въ бездну ада. Въ отличiе отъ нихъ особенность творчества Лермонтова: изображенiе зла въ привлекательномъ виде. "Въ романе "Герой нашего времени" зло персонифицировано. Оно воплощено въ герое произведенiя - "герое нашего времени" - Печорине. Въ Печорине зло настолько органически спаяно съ его личностью, сама личность настолько ничемъ, кроме этого зла, не выражается, что, можно сказать, эти пороки, это зло и есть самая сущность личности Печорина. И въ то же время не можетъ читатель не поддаться обаянiю этой пленительно-изящной, импонирующей своей внутренней силой и безпредельной отвагой фигуры. Отношенiе къ Печорину другихъ героевъ выражаетъ глубокая, умная и, главное, любящая своего губителя Вера: "Въ природе твоей есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное... ни въ ком зло не бываетъ такъ привлекательно, ничей взоръ не обещаетъ такого блаженства"" (Архим. Константинъ Зайцевъ).
Фактически, образъ Печорина - это варiацiя другого любимаго лермонтовскаго образа - Демона, про Печорина можно сказать словами, характеризующими Демона: "Он сеял зло безъ наслажденья, и зло наскучило ему".
Красота прельстительнаго зла - вотъ, какой соблазнъ несутъ эти два образа, главные въ творчестве Лермонтова.

Прозренiя Ф.И. Тютчева

Можно сказать, что литература 19-го века, въ лице ея лучшихъ представителей - Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Достоевскаго, есть какъ бы эстафета идей, имеющая два направленiя: Пушкинское, духовно-чистое, не смешивающее темное и светлое начала, и Лермонтовское. Особое место въ этой эстафете принадлежитъ Ф.И. Тютчеву. Литературное наследiе Тютчева невелико, но, по известному высказыванiю Фета, "эта книжка небольшая томовъ премногихъ тяжелей".
По мненiю изследователя Лотмана, центральнымъ вопросомъ Тютчевской картины мiра является противопоставленiе: "бытiе" - "небытiе"; В. Соловьевъ такъ характеризовалъ содержание творчества Тютчева: "хаосъ, т.е. отрицательная безпредельность, зiяющая бездна всякаго безумiя и безобразiя", съ одной стороны, и "идеальное содержанiе бытiя", - съ другой. Самъ поэтъ такъ открываетъ эту темную сторону души: "И бездна намъ обнажена съ своими страхами и мглами, и нетъ преградъ межъ ей и нами: вотъ, отчего намъ ночь страшна!" (стихотворенiе Тютчева "День и ночь").
Литературное дело на Руси издавна было деломъ общественнымъ, деломъ гражданскаго долга. Писатели осознавали, что они - учители народные. Нравственное возрожденiе Пушкина началось со стихотворенiя "Пророкъ".
Въ финале Пушкинскаго праздника Ф.М. Достоевскiй читалъ "Пророка" съ такой напряженной восторженностью, что жутко было слушать, вспоминалъ современникъ. Онъ началъ напевно и торжественно, а закончилъ вдохновеннымъ кличемъ: "Глаголомъ жги сердца людей!".
И Лермонтовъ признавалъ свое пророческое призванiе, хотя и пенялъ на людскую греховность: "Съ техъ поръ, какъ Вещiй Судiя мне далъ всеведенiе пророка, въ глазахъ людей читаю я страницы злобы и порока...".
Тютчевъ отрекается отъ своего пророческаго служенiя: "Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои!... Какъ сердцу высказать себя? другому какъ понять тебя? Пойметъ ли онъ, чемъ ты живешь? мысль изреченная есть ложь...".
И все же именно Тютчеву суждено было, въ самый роковой перiодъ своей жизни, написать стихотворенiе, сыгравшее особенную роль въ русской литературе:

"Эти бедныя селенья,
Эта скудная природа -
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!

Не пойметъ и не заметитъ
Гордый взоръ иноплеменный,
Что сквозитъ и тайно светитъ
Въ красоте твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
Въ рабскомъ виде Царь Небесный
Исходилъ, благословляя".

Духовный прорывъ Ф.М. Достоевскаго

Главной творческой задачей Ф.М. Достоевскаго было изобразить положительно прекраснаго человека. Впервые онъ предпринялъ эту попытку въ романе "Идiотъ". Самъ Достоевскiй писалъ: "На свете есть только одно положительно прекрасное лицо - Христосъ, т.ч. явленiе этого безмерно, безконечно прекраснаго лица ужъ, конечно, есть безконечное чудо".
"Въ душе Достоевскаго съ ранняго детства сохранилось величайшее сокровище: живая, неумирающая, безпредельная любовь ко Христу. ... Въ письме къ Фонвизиной Достоевскiй пишетъ: "...я дитя века, дитя неверiя и сомненiя до сихъ поръ... И однако же Богъ посылаетъ мне иногда минуты, въ которыя я совершенно спокоенъ. ... Въ такiя минуты я сложилъ себе символъ веры, въ которомъ все для меня ясно и свято. Этотъ символъ очень простъ; вотъ онъ: верить, что нетъ ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нетъ, но съ ревнивою любовью говорю себе, что и не можетъ быть". Это не была еще вера въ Богочеловека-Христа, а любовь ко Христу-человеку, къ Его идеальной человеческой личности" (И.М. Андреевский ).
Князь Мышкинъ Достоевскаго - человеческiй образъ Христа. "Князь Христосъ", - называетъ его Достоевскiй въ записныхъ книжкахъ. Въ романе "Идiотъ" Достоевскiй многократно употребляетъ зашифрованныя евангельскiя ситуацiи, зашифрованные евангельские и церковные тексты. На то, что князь - Христосъ указываетъ само его имя: Князь Левъ Мышкинъ.
"Князь" - второй титулъ после "Царь". Достоевскiй какъ бы ставитъ вопросъ: Кто сильнее? - Есть сильные, хищные, безжалостные, - "князья мiра сего", "князья века сего", - Ганя Иволгинъ мечтаетъ стать миллiонеромъ-ростовщикомъ, чтобы все говорили про него: "Вотъ онъ, Иволгинъ - король Iудейскiй".
Но есть и другой Царь (князь): "Не бойся, дщи Сiоня, се Царь твой грядетъ, седя на жребяти осли" (Ев. отъ Iоанна, 12,15). "Радуйся, дщи Сiоня, се Царь твой грядетъ къ тебе, кротокъ и спасаяй" (Церковное песнопенiе въ неделю Ваiй). Сила антихриста и кажущаяся слабость, самовольное уничиженiе Христа.
"Левъ",- Львомъ называетъ Христа свят. Димитрiй Ростовскiй, котораго читалъ и хорошо зналъ Достоевскiй: "Какъ Левъ, мужественный, великодушный, не мстя, но перенося съ кротостiю и не злобствуя, Онъ победилъ сопротивниковъ Своихъ. ... Се победилъ Левъ".
"Якоже Левъ, Спасе, уснувъ плотiю, якоже некiй скименъ, мертвъ возстаеши, отложивъ старость плотскую" (Церковное песнопенiе Великой Субботы).
"Мышкинъ" - кто слабее и безобиднее маленькой мышки? - Вольная слабость, смиренiе Христа.
Зашифрованныя евангельскiя ситуацiи въ "Идiоте" таковы. Кульминацiя первой части романа, на вечере у Настасьи Филипповны - Христосъ и грешница. "Женщина, где твои обвинители? Никто не осудилъ тебя? Она отвечала: Никто, Господи! Iисусъ сказалъ ей: и Я не осуждаю тебя. ... Иди и впредь не греши" (Iоаннъ, 8, 10-11). Въ романе "Идiотъ": "Я васъ беру какъ честную. Это Вы мне, а не я Вамъ честь делаю. Вы страдали и изъ такого ада чистая вышли", - говоритъ князь Настасье Филипповне.
Кульминацiя второй части романа - князь Мышкинъ и Рогожинъ у тела убитой Настасьи Филипповны - Христосъ и разбойникъ.
Въ романе нетъ победы Христа. Не звучитъ торжествующе: "Князь мiра сего побежденъ". Почему это такъ?
"Красота спасетъ мiръ", - объявляетъ людямъ князь Мышкинъ открывшуюся ему истину. Въ Дрездене, где въ перiодъ созданiя романа "Идiотъ" жилъ Достоевскiй, его поразила картина Ганса Гольбейна младшаго "Трупъ Христа". Въ романе "Идiотъ" Достоевскiй такъ описываетъ эту картину. "Надъ дверью въ доме Рогожина висела одна картина, копiя съ Ганса Гольбейна... Она изображала Спасителя, только что снятаго съ креста. ... Живописцы обыкновенно изображаютъ Христа и на кресте, и снятаго со креста все еще съ оттенкомъ необыкновенной красоты въ лице; эту красоту они ищутъ сохранить Ему и въ самыхъ страшныхъ мукахъ. Въ картине же Рогожина о красоте и слова нетъ; это въ полномъ виде трупъ человека, вынесшаго безконечныя муки еще до креста, раны, истязанiя, битье отъ стражи, битье отъ народа... На картине это лицо страшно разбито ударами, вспухшее, со страшными вспухшими и окровавленными синяками, глаза открыты, зрачки скосились..." "Но странно, когда смотришь на этотъ трупъ измученнаго человека, - говорится въ романе, - то рождается один любопытный вопросъ: если такой точно трупъ видели все ученики его, его главные будущiе апостолы, ... то какимъ образомъ могли они поверить, смотря на такой трупъ, что этотъ мученикъ воскреснетъ?".
Достоевскiй какъ бы забываетъ, что ученики и не верили, пока сами не увидели Воскресшаго, а апостолъ Фома сказалъ даже: "Аще не вижу на руку его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего въ язвы гвоздинныя, и вложу руку мою въ ребра Его, не иму веры". Вотъ, такимъ "Фомой неверующимъ" былъ въ то время и самъ Достоевскiй. И какъ "доброе неверие Фомино" стало для многихъ источникомъ веры, такъ же и Ф.М. Достоевскiй, придя къ истинно православному мiровоззренiю, привелъ ко Христу многихъ русскихъ интеллигентовъ.
Достоевскiй не былъ удовлетворенъ образомъ князя Мышкина. "Романомъ я не доволенъ; онъ не выразилъ и десятой доли того, что я хотелъ выразить".
Второй попыткой Достоевскаго создать образъ абсолютно прекрасного человека был образъ архiерея Тихона въ романе "Бесы". Достоевскiй изображаетъ Тихона смиреннымъ духовидцемъ, проникающимъ въ глубины души человеческой, но все же какъ бы не чувствуется въ немъ благодатной силы Христовой, действующей черезъ служителя Божiя. Это опять-таки только человекъ, хотя очень хорошiй, верующiй и любящiй. Другой "хорошiй человекъ" въ романе - это образъ Ивана Шатова, обнаруживающiй "шаткость" веры человека.
Къ концу жизни Достоевскiй приступаетъ къ созданiю огромной эпопеи "Братья Карамазовы". Этотъ романъ - синтезъ идей и глубинныхъ душевныхъ переживанiй, итогъ творческаго и жизненнаго пути писателя.
Въ романе "Братья Карамазовы" Достоевскiй окончательно порываетъ съ неверiемъ и утверждаетъ обретенiе веры. Отъ горькаго признанiя своего неверiя въ романе "Идiотъ" - "Трупъ Христа" - черезъ отчаянный крикъ Шатова въ романе "Бесы" - "Я буду, буду верить въ Бога!" - къ полному утвержденiю веры въ романе "Братья Карамазовы" - образъ старца Зосимы, главы "Старцы", "Кана Галилейская".
Достоевскiй завершаетъ свою галлерею "гордыхъ" образовъ: Раскольниковъ ("Преступленiе и наказанiе"), Ставрогинъ ("Бесы"), Иванъ ("Братья Карамазовы"). Въ образе Ивана Достоевскiй окончательно осуждаетъ гордый умъ, который неизбежно подпадаетъ подъ власть сатаны.
Иванъ Карамазовъ генiальный юноша, писатель, философъ, публицистъ. Но этотъ генiальный умъ расколотъ преступнымъ замысломъ: Иванъ соблазнилъ на отцеубiйство своего младшаго брата, лакея Смердякова анархическимъ лозунгомъ "Разъ Бога нетъ, то все позволено".
Въ главе "Бунтъ" описывается, какъ въ уездномъ трактире, въ отдельномъ помещенiи два русскихъ мальчика, два брата - Иванъ и Алеша - решаютъ вековечные вопросы: есть ли Богъ, есть ли безсмертiе? Иванъ говоритъ слова Вольтера: "Если бы Бога не было, Его нужно было бы выдумать". Потомъ: "Принимаю Бога прямо и просто... Но я мiра этого Божьяго не принимаю" - Почему? Свое обвиненiе Творцу мiра Иванъ - русскiй Кандидъ - строитъ на газетныхъ и историческихъ фактахъ: слезы людскiя, "пропитавшiя землю отъ коры до центра" и, особенно, страданiя невинныхъ детей заставляютъ Ивана воскликнуть: "Не хочу, чтобы мать обнималась съ мучителемъ, растерзавшимъ псами ея сына, не хочу высшей гармонiи, из-за любви къ человечеству не хочу!".
(Обвиненiя и бунтъ Ивана противъ Бога кажутся искренними и трудно оспоримыми, но это обманъ и самообманъ. Сразу же после разговора съ Алешей Иванъ встречаетъ Смердякова и, какъ бы не давая себе въ томъ отчета, договаривается съ нимъ объ убiйстве отца).
" Братъ, - съ засверкавшими глазами возразилъ Алеша, - ты забылъ о Томъ, Кто можетъ все и вся и за все простить, потому что Самъ отдалъ неповинную Кровь Свою за всехъ и за все".
Въ ответъ Иванъ разсказываетъ Алеше придуманную имъ "Легенду о Великомъ инквизиторе".
15-й векъ. Испанiя. Христосъ сходитъ на землю. Все люди сразу узнаютъ Его, плачутъ отъ радости, кричатъ "Осанна!". Христосъ воскрешаетъ девочку. Тутъ появляется Великiй инквизиторъ. Онъ поднимаетъ руку и велитъ стражамъ взять Христа и увести Его въ темницу. На следующее утро Христа сожгутъ на костре. Ночью инквизиторъ приходитъ ко Христу въ темницу и говоритъ: "Зачемъ Ты пришелъ намъ мешать? Страшный и умный духъ (сатана) предлагалъ Тебе въ пустыни превратить камни въ хлебы. Если бы Ты сделалъ это, человечество побежало бы за Тобой, какъ послушное стадо. Но Ты сказалъ: "Не хлебомъ единымъ живъ человекъ". - Это уже опровергла наука. Нетъ греха, есть только голодные. Накорми, тогда и требуй добродетелей. Страшный и умный духъ поставилъ Тебя на вершине храма и сказалъ: "Если Ты хочешь доказать, что Ты Сынъ Божiй, верзись внизъ". Но Ты отказался. Ты хотелъ дать людямъ свободу, Ты ждалъ отъ них свободной веры, но люди - стадо, они рады, что съ сердецъ ихъ снятъ ненужный и страшный даръ свободы. Человекъ хочетъ одного - преклониться передъ кемъ-то всемъ вместе, всемъ обществомъ. Есть три силы, они имъ поклонятся: чудо, тайна и авторитетъ. Эти силы у насъ. Они поклонятся намъ. Ты не нуженъ намъ, мы уже давно съ нимъ (съ сатаной). Завтра сожгу Тебя".
Христосъ молча смотритъ на старика-инквизитора и молча целуетъ его въ бескровныя уста. Инквизиторъ открываетъ дверь тюрьмы: "Ступай, и не приходи более... Не приходи вовсе... Никогда, никогда!". Пленникъ уходитъ.
Какое общество описываетъ Иванъ въ "Легенде о Великомъ инквизиторе"? - Оно похоже на тоталитарное соцiалистическое государство, но это тоталитарное общество - церковное, имеетъ видъ церкви. Церковь, въ изображенiи Ивана, - это тоталитарное государство въ маске церкви; церковь, превратившаяся въ тоталитарное государство - это пророчество Достоевскаго о "церкви лукавнующихъ", объ антихристовой церкви.
Сразу же после "Легенды о Великомъ инквизиторе" - разговоръ со Смердяковымъ - "Разъ Бога нетъ, то все позволено". Иванъ злится, вопитъ, но не можетъ прервать, продолжаетъ дьявольскую игру.
И, наконецъ, - трагическая развязка. Смердяковъ разсказывает Ивану о своемъ преступленiи, обвиняя во всемъ Ивана. "Главный убивецъ во всемъ здесь вы-съ, а я только самый неглавный, хотя это я и убилъ". Накануне суда Смердяковъ вешается .
Иванъ отрекся отъ Христа, принялъ дьявола, и дьяволъ вошел въ него: за интелектуальное преступленiе - заслуженное наказанiе - гордый блестящiй умъ низвергается съ вершинъ высокаго мышленiя въ безумiе и смерть - глава "Чертъ. Кошмаръ Ивана Федоровича".
Ивану-человеку противопоставленъ образъ Алеши. Это продолженiе образа князя Мышкина, "положительно прекраснаго человека", "человеческаго образа Христа". Въ черновикахъ Достоевскiй называетъ Алешу - "идiотъ". Объ этомъ говорятъ и сходныя сюжетныя ситуацiи. Сравнимъ: Въ романе "Идiотъ" Настасья Филипповна говоритъ Князю: "Я такого воображала, добраго, честнаго, хорошаго, и такого же глупенькаго, что вдругъ придетъ и скажетъ: Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я Васъ обожаю". Въ романе "Братья Карамазовы" Грушенька говоритъ Алеше: "Я всю жизнь такого, какъ ты, ждала, знала, что кто-то такой придетъ и меня проститъ".
Какъ и въ романе "Идiотъ", въ романе "Братья Карамазовы" показаны сомненiя героя въ чуде Воскресенiя. Глядя на картину Ганса Гольбейна "Трупъ Христа", князь Мышкинъ восклицаетъ: "Да отъ этой картины у иного еще вера можетъ пропасть! - Пропадаетъ и то", - подтверждаетъ Рогожинъ. Въ романе "Братья Карамазовы", въ главахъ "Тлетворный дух" и "Такая минутка" описано разочарованiе Алеши, когда тело почившаго старца Зосимы подвергается позорно-поспешному тленiю. Разочаровавшiйся и отчаявшiйся Алеша позволяетъ Ракитину отвести себя къ Грушеньке, какъ бы самъ желающiй своей погибели. И вотъ, въ моментъ какъ бы полной погибели и смерти начинается возстановленiе, воскресенiе. Узнавъ о смерти старца и понявъ состоянiе Алеши, Грушенька "пощадила его" и темъ "возстановила его душу". Но и Алеша "перевернулъ ей сердце". (глава "Луковка").
Далее въ романе следуетъ глава "Кана Галилейская", - это шедевръ духовной прозы, торжество Воскресенiя. Алеша возвращается въ монастырь, въ келью старца, где стоитъ его гробъ, становится на колени и начинаетъ молиться. Отецъ Паисiй читаетъ надъ гробомъ Евангелiе. "И въ третiй день бракъ бысть въ Кане Галилейской..." - Алеша слушаетъ, и молится, и задумывается о своемъ, и, наконецъ, задремалъ.
"Но что это, что это? Почему раздвигается комната... Ахъ, да... ведь это бракъ, свадьба... Да, конечно. Вотъ и гости, вотъ и молодые сидятъ, и веселая толпа... Но кто это? Кто? Опять раздвинулась комната... Кто встаетъ тамъ изъ-за большого стола? Какъ... И онъ здесь? Да ведь онъ во гробе... Но онъ и здесь... всталъ, увидалъ меня, идетъ сюда... Господи!.. Да, къ нему, къ нему подошелъ онъ, сухенькiй старичокъ, съ мелкими морщинками на лице, радостный и тихо смеющiйся. Гроба ужъ нетъ, и онъ въ той же одежде, какъ и вчера сиделъ съ ними, когда собрались къ нему гости. Лицо все открытое, глаза сiяютъ. Какъ же это, онъ, стало быть, тоже на пире, тоже званный на бракъ въ Кане Галилейской...
- Тоже, милый, тоже званъ, званъ и призванъ, - раздается надъ нимъ тихiй голосъ. - Зачемъ сюда схоронился, что не видать тебя... пойдемъ и ты къ намъ.
Голосъ его, голосъ старца Зосимы... Да и какъ же не онъ, коли зоветъ? Старецъ приподнялъ Алешу рукой, тотъ поднялся съ коленъ.
- Веселимся, - продолжаетъ сухенькiй старичокъ, - пьемъ вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько гостей... Чего дивишься на меня? Я луковку подалъ, вотъ и я здесь. И многiе здесь по одной только луковке подали, по одной только маленькой луковке ... Что наши дела? И ты, тихiй, ты, кроткiй мой мальчикъ, и ты сегодня луковку сумелъ подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткiй, дело свое!.. А видишь ли Солнце наше, видишь ли ты Его?
- Боюсь,... не смею глядеть... - прошепталъ Алеша.
- Не бойся Его. Страшенъ величiемъ предъ нами, ужасенъ высотою Своею, но милостивъ безконечно, намъ изъ любви уподобился и веселится съ нами, воду въ вино превращаетъ, чтобы не пресекалась радость гостей, новыхъ гостей ждетъ, новыхъ безпрерывно зоветъ и уже на веки вековъ...
Что-то горело въ сердце Алеши, что-то наполнило его вдругъ до боли, слезы восторга рвались изъ груди его... Онъ простеръ руки, вскрикнулъ и проснулся...".
Образу Ивана-мыслителя противопоставленъ старецъ Зосима. Но главное противопоставленiе: Иванъ - идея о церкви, вытеснившей государство, выродившейся въ тоталитарное государство "недоделанныхъ пробныхъ существъ", - и старецъ Зосима - идея Церкви спасающей, вне которой и не можетъ быть спасенiя, ибо Церковь есть надмiрное царство любви и добра, где "всякiй предъ всеми за всехъ и за все виноватъ", где "любятъ человека и въ паденiи его", "где не судятъ подобныхъ себе".
Не случайно глава о старце, "Русскiй инокъ", поставлена сразу же после страшнаго разговора Ивана со Смердяковымъ.
Образъ старца Зосимы - продолженiе образа архiерея Тихона, но если образу Тихона не хватаетъ силы, духовнаго авторитета, онъ как бы пасуетъ передъ злодеемъ Ставрогинымъ, то слабый, умирающiй и потомъ уже умершiй старецъ Зосима выходитъ моральнымъ победителемъ изъ всехъ ситуацiй. Причина этого въ томъ, что къ моменту созданiя своего последняго романа, Ф.М. Достоевскiй уже обрелъ столь желаемую имъ веру: "Въ реалисте вера не отъ чуда рождается, а чудо отъ веры. ...Апостолъ Фома объявилъ, что не поверитъ, прежде чемъ не увидитъ, а когда увиделъ, сказалъ: "Господь мой и Бог мой!". Чудо ли заставило его уверовать? Вероятнее всего, что нетъ, а уверовалъ онъ лишь единственно потому, что желалъ уверовать и, можетъ быть, уже веровалъ вполне" (глава "Старцы").
Кто же такой Алеша Карамазовъ? Этотъ типъ Достоевскiй угадалъ, увиделъ въ россiйской действительности: "Третiй братъ - будущее поколенiе - живая сила, новые люди". Это тип "добраго пастыря". Достоевскiй писалъ: "Добрыхъ пастырей у насъ много, - может быть, более, чемъ мы можемъ надеяться, чемъ сами того заслуживаемъ".
Если отрешиться отъ деталей, обусловленныхъ современностью, что предсказываетъ Достоевскiй Алеше? - Передъ смертью старецъ Зосима посылаетъ Алешу въ мiръ: "Мыслю о тебе такъ: изыдешь изъ стенъ сихъ, а въ мiру пребудешь какъ инокъ. Много будешь иметь противниковъ, но и враги твои будутъ любить тебя. Много несчастiй принесетъ тебе жизнь, но ими ты и счастливъ будешь...", ибо "спасенiе Россiи выйдетъ изъ монастыря, отъ инока".
Для служенiя людямъ необходимо исповедничество, жертва - "Истинно, истинно говорю вамъ: если пшеничное зерно, падши на землю, не умретъ, то останется одно; а если умретъ, то принесетъ много плода" (Iоан., 12, 24), - ставитъ писатель эпиграфомъ къ образу своего любимаго героя - Алеши Карамазова.
Пророческимъ духовнымъ зренiемъ Достоевскiй виделъ и дальше: что за свое самоотверженное служенiе Алеша сподобится страданiя и будетъ умученъ.
Образъ Алеши Карамазова - пророческое предвиденiе, детали котораго Достоевскiй въ свое время еще не могъ конкретизировать, но которое сбылось спустя полвека. Богоборцы закрыли, разорили монастыри, выгнали въ мiръ монашествующихъ. Революцiонная буря смела привычныя рамки жизни, обнажила всеобщее растленiе, лицемерiе и фальшь. Множество людей, до того равнодушныхъ и неверующихъ, устремилось въ Церковь, какъ въ Царство Любви и Истины. И вотъ тогда многократно воплотился и проявился въ жизни светлый образ "брата Алеши", образъ "положительнаго героя", который столь долго и мучительно искали русскiе писатели: епископы-исповедники, иноки, пастыри добрые, смело и не озираясь назадъ вышедшiе работать на ниву Христову, несущiе людямъ "живую веру, действительную и нелицепрiятную любовь къ каждому человеку", благодатное церковное окормленiе. И люди потянулись къ нимъ, какъ къ добрымъ пастырямъ, вокругъ нихъ возникали братства, общины, "покаяльныя богослужебныя семьи"...
Начиная съ Пушкина и Гоголя и кончая Достоевскимъ, искали русскiе писатели образъ "положительнаго героя", отъ котораго "придетъ спасенiе Россiи". Пастыри-новомученики воплотили въ себе все высшiя, сокровеннейшiя духовныя надежды и чаянiя лучшихъ представителей русской интеллигенцiи.
Достоевскаго не случайно называютъ пророкомъ. Но пророкъ не только предвидитъ, онъ и "глаголомъ жжетъ сердца людей", призываетъ, направляетъ, создаетъ. Образъ "брата Алеши" былъ не только предвиденiемъ, но и примеромъ. Значенiе этого примера для духовной жизни народа безгранично.

Подсоветскiй пленъ

Традицiя изображать Христа какъ положительнаго героя сохранилась и въ подсоветской Россiи. Назовемъ двухъ писателей Лермонтовскаго направленiя: Блокъ и Булгаковъ. У Блока въ цикле "Страшный мiръ" есть два стихотворенiя подъ названiемъ "Демонъ". Одно, написанное въ 1910 г., непосредственно, сюжетно, указываетъ на Лермонтовскую поэму; другое - 1916 года - есть какъ бы внутреннее, духовное раскрытiе образа Демона.
Трудно точнее и пленительнее изобразить характеръ Печорина и Демона, - дьявола, чемъ сделалъ это Блокъ во второмъ стихотворенiи "Демонъ". Двумя годами позже, въ 1918 году, Блокъ переходитъ къ изображенiю Христа. Это набросокъ пьесы изъ жизни Христа. Борисъ Зайцевъ пишетъ: "Можетъ быть, Блокъ самъ почувствовалъ, что нехорошо говорить объ Iисусе: "ни женщина, ни мужчина", о св. Петре "дуракъ Симонъ съ отвислой губой", или "все въ немъ (Iисусе) значительное отъ народа," "апостолы крали для него колосья" - все-таки онъ написалъ" (Б. Зайцевъ , "Побежденный". Александръ Блокъ, "Стихотворенiя и поэмы", 2002 г.). Следующiй шагъ - поэма "Двенадцать". Весь "старый мiръ насилья" взятъ на мушку: и буржуй, и длинноволосый интеллигентъ, и попъ съ крестомъ на брюхе, а впереди двенадцати "апостоловъ-разрушителей" - "Въ беломъ венчике изъ розъ - впереди Исусъ Христосъ".
Блокъ любилъ Врубеля за его "безумное упорство (заметимъ - въ изображенiи лика Демона - М.А.), ненасытность исканiй, вплоть до помешательства" (А. Блокъ, Предисловiе къ поэме "Возмездiе"). Можно сказать: такъ же трагически демонизмъ связалъ судьбу и самого Блока.
М. Булгаковъ въ романе "Мастеръ и Маргарита", написанномъ тайно, "въ столъ", какъ тогда говорили, продолжая опытъ пьесы Блока, изображаетъ Христа, какъ человека, и человека несчастнаго, слабаго. Изображаетъ писатель и дьявола - Воланда. Согласно Лермонтовской традицiи, дьяволъ-Воландъ прекрасенъ, добръ и всемогущъ. Въ 30-хъ гг. прошлаго века въ Россiи зло персонифицировалось въ одного человека, о которомъ Мандельштамъ написалъ безстрашно (эти стихи стоили ему жизни): "Мы живемъ, подъ собою не чуя страны, наши речи за тыщу шаговъ не слышны, только слышно Кремлевскаго горца, душегуба и мужикоборца". Чтобы до конца определить свое отношенiе къ злу, нужно было подчасъ иметь слишкомъ много мужества. Одновременно съ романомъ "Мастеръ и Маргарита" Булгаковъ офицiально пишетъ пьесу "Батумъ", где изображаетъ Сталина, какъ Христа: у него двенадцать учениковъ, онъ спасаетъ девушку и т.д. Сталину пьеса не понравилась, Булгаковъ попалъ въ опалу, заболелъ и умеръ.

Итогъ: мистическiй реализмъ и правда жизни

Подводя итогъ, можно сказать, что многiе русскiе писатели изображали Христа, какъ личность, какъ главнаго литературнаго героя. Именно въ аспекте изображенiя личности Христа проходитъ разделенiе двухъ направленiй русской литературы.
Инокъ Всеволодъ (Филипьевъ) продолжаетъ эту традицiю и продолжаетъ въ безупречно-чистомъ православномъ направленiи. Вера его тверда, укреплена святоотеческимъ ученiемъ. Онъ и самъ осознаетъ высоту такой "литературной" миссiи и не отрекается отъ нея: въ повести, на стр. 307-й, умирающiй Достоевскiй говоритъ жене, что онъ боялся за судьбу своего детища, "Братьевъ Карамазовыхъ": "Значитъ, не смогъ, не справился бы. А кто и когда справится - знаетъ Богъ. Господь и усмотритъ. Можетъ, какое-нибудь дитя... Евангельское дитя".
Творчество инока Всеволода духовно-чистое: зло не смешивается съ добромъ, образъ злодея - Князева низвергается къ своему первоисточнику - дьяволу. И еще одинъ, очень важный моментъ: злодей-дьяволъ силенъ и вездесущъ: онъ и представитель организацiи "САТАНА", и майоръ милицiи, и глава аморальнаго бизнеса, и докторъ-психiатръ, возглавляющiй клинику эксклюзивной психотерапiи. Какъ и въ романе М. Булгакова, злодей-дьяволъ всюду и везде, где только можно убить, погубить, соблазнить, и въ первый моментъ кажется, что нельзя уйти изъ его сетей и капкановъ, но, дочитавъ книгу, убеждаешься, что сатана безсиленъ, какъ "упрямый ребенокъ", какъ тотъ бесъ, что въ виде чернаго младенца явился преп. Антонiю Великому. Какъ сатана ни старается, но не можетъ повредить душе Власа, ничего не можетъ сделать ни Замоскворецкому, ни Анжеле. Не онъ руководитъ событiями, всесиленъ только Богъ, а ухищренiя дьявола безплодны. И напрасно Князевъ вылетаетъ въ Нью-Йоркъ рейсомъ Аэрофлота: Божественный Гость уже входитъ въ камеру смертниковъ къ заключенному Александру Алконосту, ожидающему исполненiя смертнаго приговора.
"Начальникъ тишины" - это реалистическое изображенiе мистической реальности. Къ смертнику Власу Филимонову приходитъ Господь Iисусъ Христосъ. Но разве не приходитъ Христосъ къ каждому изъ насъ въ трудную, критическую минуту? - Какъ пришелъ Онъ къ замерзающему мальчику въ разсказе Достоевскаго "Мальчикъ у Христа на елке". Разве не близъ Господь призывающимъ Его?
Но повесть "Начальникъ тишины" - это изображенiе не только мистической реальности, но и очень живое, талантливое реалистическое изображенiе современной действительности - московской, нью-йоркской, монастырской, затерянной въ деревенской глуши или въ горахъ Кавказа. И это точное изображенiе современной действительности вновь приводитъ насъ къ мистическимъ пророчествамъ Достоевскаго: существуютъ две Церкви: "церковь лукавнующихъ", ведомая сатаной-антихристомъ, церковь палачей и бизнесменовъ, стремящихся подчинить себе безликое стадо "недоделанныхъ пробныхъ существъ", но и Церковь, ведомая Iисусомъ Христомъ, Церковь добрыхъ пастырей, простыхъ, смиренныхъ, любящихъ, какъ отецъ Серафимъ или джорданвилльскiй батюшка, отецъ Василiй, и простой, безхитростной паствы, подчасъ грешной и погибающей, но страдающей и кающейся.

Францiя, 2004 г.
(Использована картина Олега Винника "Свечи")


  
СООБЩЕНИЯ
ПОДПИСКА
на ежемесячную интернет-рассылку новых номеров журнала:

подписаться
отписаться


ЗВУКОЗАПИСИ
"Последнее Воскресение" (MP3)

Святая Зарубежная Русь (МР3)

"Духовные песни" (МР3)



ПОСЕТИТЕ
Официальный сайт Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле

Официальный сайт русского церковного зарубежья

Сайт Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле

Ссылки


Часть публикаций "Русского инока" сохраняет элементы дореволюционной орфографии.



Русскiй Инокъ (На главную)
Все права защищены и охраняются законом
Copyright © The Russian Inok (USA). All rights reserved.