 |
||||
|
№36 (199) Август, 2005 КАМНИ И ВОДЫ В Святой Земле на Вознесение 2004 года Чтец Геннадий Б., США  Предисловие. 1. Глава угла. 2. Гефсимания. Сион. У Патриарха. 3. Синайские степени. 4. На пути ипподрома Ефрафы. 5. Искушения и Иерихон. 6. Вифания. 7. Отчее сияние. 8. Посреде гор пройдут воды. 9. Тот самый. 10. Имеют свою судьбу и иконы. 11. Вознесение. Устав и Осьмогласник. Анастасия. 12. Напоследок. Послесловие. Предисловие Читатели "Православной жизни" конечно хорошо знакомы с описаниями путешествий наших паломников в Св. Землю по великому множеству отчетов и путевых заметок, печатавшихся на этих страницах, многие же и сами там бывали. Поэтому нас просили избегать здесь подробных описаний широко известных из прежних публикаций мест и характеристик, а остановиться или на реже посещаемых, или, говоря о тех, где всякий паломник бывает, стараться передать те особенные обстоятельства, которые отличали именно это паломничество, и те частные впечатления пишущего, которые могут представлять интерес и для других. Нас было тридцать человек, во главе с Владыкой Гавриилом, Епископом Манхаттанским. Из духовенства с нами было два протоиерея, о. Григорий Котляров и о. Всеволод Дутиков, и о. диакон Серафим Чемодаков. Кроме того, в группе было два чтеца и одна монахиня, а в Иерусалиме к нам присоединилась сестра Елизавета из Гефсиманской обители, дававшая везде превосходные, тщательно приготовленные объяснения, о. Андроник, начальник нашей духовной миссии в Св. Земле, и время от времени другие монахи и монахини. Из тридцати человек пятеро не понимали по-русски, и Вл. Гавриил и о. Серафим умело и жертвенно по очереди переводили для них лекции и пояснения с. Елизаветы в продолжение всей поездки. Все хлопоты по устройству этого многосложного и многотрудного дела взяла на себя неутомимая матушка Ирина Дутикова, которой с Божией помощью все это предприятие удалось провести без помарок от начала до конца. Получив задолго отчетливые инструкции обо всем, что нам нужно было знать, в пятницу 24 апреля ст. ст. , под Ап. Марка, мы собрались в зале британской авиалинии в нью-йоркском аэропорту. Когда теперь заполняешь пропускные бланки "на границе" - т. е. на аэродроме или в аэроплане - то нужно выбирать между поездкой "ради дела" или "ради удовольствия", иногда же еще подробнее, между "туристической" целью путешествия - и "иной". Тогда приходится выбирать эту последнюю, так что в известном смысле все паломники оказываются "иноками". И так оно и есть, ведь при едва ли не полном отсутствии туристов мы выделялись и в еврейской среде (например, в Галилее) и в арабской (в восточном Иерусалиме) и видом, и поведением. В прежние, многолюдные годы паломников порой трудно было различить в превосходящей числом толпе туристов, которые высыпали из автобусов, галдели, сверкали фото-вспышками в любом, самом святом месте, и мешали молиться чаще всего безропотным паломникам. Теперь не то. Из этих двух главных категорий приезжающих в Св. Землю, собственно туристы - явление сравнительно новое. Еще сто пятьдесят лет тому назад мало кто предпринимал столь трудное путешествие только с тем, чтобы осмотреть достойное осмотра - огромное большинство ездило поклониться достойному поклонению. И то, что достопоклонные места сделались для многих просто достопримечательными есть характерная черта нового времени. И нигде пожалуй новое время не находится в таком странном и многообразном несогласии со старым как в Св. Земле. 1. Глава угла. Мы прилетели в Лод, аэродром под Тель-Авивом, - т. е. в Лидду, откуда родом великомученик Георгий - в субботу 25-го, и нас повезли автобусом к иерусалимским высотам, путем, которым шли пешком и ехали на подводах в старину безсчетные паломники, приплывавшие морем в Яффу. Тот, кто здесь не в первый раз, скоро узнает это особенное, неизъяснимое чувство Святой Земли, не только психическое, но м. б. и физическое, которое возвращается к тебе неизменно, сколько бы времени ни прошло с прошлого приезда сюда. Есть древнее легендарное поверье, что допотопная земля была гораздо теснее связана с человеком, чем новая, появившаяся из-под воды и просохшая - что первосозданная земля, страдая вместе с ним и из-за него, как и вся тварь, с ним вместе и развращалась, вплоть до Ноева поколения, и оттого была затоплена вместе с человечеством ее населявшим. Согласно этому поверью, только земля избранная стать святой, земля, в средину которой были таинственно перенесены останки первого человека - на место где потом была каменоломня за чертой Города, то самое место, над которым вознесся Крест Господень - только эта земля не была покрыта водой, и сохранила первобытное близкое, отзывчивое сношение с человеком. "Вся тварь с нами совоздыхает и соболезнует даже до ныне," говорит Апостол (Рим. 8:22). Относятся ли эти слова и к земной тверди, в третий день созданной и произрастившей травы и древеса, или только к твари, созданной пред сотворением человека, как и он, в шестой день? Во всяком случае, это совоздыхание и соболезнование почвы человеку и с человеком чувствуется в Св. Земле гораздо явственнее, чем где бы то ни было на свете. И человек сколько-нибудь чувствительный не может не ощущать этого особенного к себе отношения самой этой земли, вот именно святой, святой не только потому что всю ее исходил Господь, но и потому, что Он предъизбрал ее в Своем вневременном совете. Здесь совершенно ясно сознаешь себя помещенным в центре мира, совсем как в дантовой концентрической схеме, где Иерусалим - пуп земли, ея сердцевина. Остальной мир, на взгляд оттуда, может показаться окраиной тем более отдаленной, чем он духовно-исторически дальше отстоит от Города. Рим, например, может показаться глушью, Лондон - городом варваров, Америка же исчезает из поля зрения совершенно. В самом Иерусалиме отовсюду тянет в Старый Город центростремительной силой; внутри же его, тянет в Воскресенский храм; внутри храма - к Гробу Господню. И только там, внутри кувуклии, ощущаешь себя в средоточии всего, и никакие внешние силы больше не действуют, они точно отменены, все затихает. И как на северном полюсе куда ни глянь, везде юг, так в этом мистическом земном магнитном полюсе со всех сторон окружает восток, и отовсюду можно ждать появления Света. В Св. Земле очень важно сразу выбрать для себя одну из двух возможных действительностей, либо историко-археологическую, либо метафизическую. Благоразумные попытки совместить их производят мутную взвесь. Можно сказать себе, что мраморная доска, покрывающая остатки камня от Гроба Господня, разрушенного египетским халифом Хакимом в сентябре-октябре 1009-го года, лежит здесь, в кувуклии (от "cubiculum") с XII-го века. Но для того, кто прижимается лбом, носом, и губами к ее теплой, розово-желтой, омоченной слезами, душистой, неровной поверхности, она абсолютно современна Христу погребенному, т. е. вся внутри Его времени и вне нашего, и от Его присутствия ее отделяет пространство не большее, чем Гроб от гробового камня, запечатанного от иудей, и м. б. даже меньшее. Какое из этих ощущений не обманывает, скажет и любой настоящий турист, и любой настоящий поклонник, и оба будут по своему правы, но только один из них будет прав по существу. К вечеру нас привезли на Масличную Гору, в гостиницу рядом с нашим монастырем, расположенную вообще говоря на месте Вознесения: во дворе соседней мечети, в сорока шагах, под сенью, камень, на котором, согласно древнему преданию, отпечатан след стопы вознесшегося Господа (распилен магометанами на две части, другая - в мечети Омара на храмовой горе Мориа). Суббота кончалась, и большинство паломников отправилось в монастырь на всенощную: была Неделя о Самаряныне. Наутро, после литургии, приставленная к нам на все время паломничества гефсиманская инокиня Елизавета показывала монастырь, его историю, его храмы и святыни. Читателям Православной Руси нет нужды напоминать в подробностях о подвиге архимандрита Антонина (Капустина), невероятными трудами в половине XIX-го века приобретшаго для Русской Церкви земли, на которых теперь стоят монастыри в Иерусалиме и в других местах Св. Земли. Его усыпальница в Вознесенском Храме. Нам были разсказаны изумительные истории двух больших чудотворных богородичных икон, "Скоропослушницы" и "Взыскания погибших", стоящих рядом в кивотах с правой стороны, против игуменского трона. Первый - список образа Черниговской (собственно, Елецкой) Божией Матери, писаный на холсте, который долго хранился в монастыре в свитке, и когда турки депортировали монахинь в Александрию во время великой войны, Богородица явила множество чудес по молитвам бедных изгнанниц перед этою Ея иконой, которая вскоре чудесно же и обновилась (просветлела, а была совершенно темной). Образ "Взыскание погибших" был еще перед той войной заказан вскладчину спасшимися от неминуемой смерти в море паломниками, молившимися на корабле перед неким списком этой иконы. Нам показано было место у южной стены храма, где по преданию на камне стояла Богородица взирая на Сына Своего, возносившегося на небо; разсказано о всех четырех обретениях главы Св. Пророка и Предтечи Иоанна в часовне его имени, где под ковром на полу сохранились древнейшие мозаики вокруг места обретения; позволено забраться на колоссальную вознесенскую колокольню, знаменитую "русскую свечу" - с которой видно окрест на все стороны "от моря до моря", и которую саму видно отовсюду за много верст. Потом нас принимала мать-игуменья Моисея, которая разсказывала об устройстве и быте монастырской жизни, о том, что милостью Божией они не оставлены доброхотами и жертвователями, о том, как трудно жить в окружении враждебных магометан. Оно и всегда было трудно, но теперь, по словам игуменьи, мусульмане не те, что были прежде - гораздо озлобленнее, молодые пьют, курят, бранятся и всячески досаждают монастырю. Недавно на игуменью Моисею напали два араба прямо в ее приемной, требуя денег, она долго от них отбивалась (молотком!) пока не подоспела помощь, но была при этом сильно избита. Соседние арабы повадились кидать свой сор и помои через монастырскую стену; сначала пытались их урезонить, потом стали перебрасывать все это к ним назад, но это привело только к угрозам расправы, и теперь собирание этого мусора стало послушанием одной из сестер. Налеты мальчишек-арабов на монастырский масличный сад стали реже по причине высоченной стены, возводимой израильтянами под горой и в этом месте проходящей по восточному ее склону, как раз через Виффагию, где Господь, возсев на осленка, въехал в Иерусалим, и где каждый год на этот праздник бывал крестный ход. Теперь это будет невозможно, да и вообще всякий доступ к христианским святыням сделался чрезвычайно затруднен из-за этого многоверстного бетонного барьера вышиною с трехэтажный дом, который делит Иерусалим на восточную (арабскую) и западную части, и виден уже во многих местах, а особенно хорошо с монастырской звонницы. Еще совсем недавно получасовой пеший путь с вершины Елеона в Вифанию, которым Господь возвращался из Города на ночь (Мф. 21:17), теперь занимает столько же времени или даже больше - на автобусе, в объезд. В стене этой нет ворот, и неизвестно будут ли, и опасаются, что когда она будет окончена, ко многим святым местам прямого доступа не станет вовсе, в том числе и в Вифлеем. Во второй половине дня отправились ко Гробу Господню. Вершина Масличной горы отстоит от Иерусалима на "две тысящи и четыредесять ножных стоп", т. е. на предельный субботний путь. Это разстояние между израильским станом и Скинией Завета, так что в субботу можно было пойти поклониться святыне, но не далее того (Иис. Нав. 3:3,4; ср. Исх. 16:29). Через два дня после описываемого, мы на Синае стояли в гостинице на том самом месте, где некогда стоял полк израильтян, и были в субботнем отстоянии от Екатерининского монастыря; но нас везли туда автобусом. А с Елеона, от места Вознесения Господа, мы спускались тем же "субботним путем" (Деян. 1:12) в Гефсиманию, на место Его ночного моления о чаше, и дальше, чрез узенький Кедрон и наверх, через Стефановы ворота в Город, Крестным путем, к мистическому средоточию мира, к Голгофе и Гробу в Воскресенском Храме, огромном, но и укромном, как бы скрытом внутри старого города. Его ниоткуда ни видно, он возникает вдруг, когда вынырнешь из узких лабиринтов темного арабского базара, к нему отовсюду подступившего. На "Скорбном пути" (Via Dфlфrфsa) останавливались у святых памятных мест, и Владыка читал из Евангелия, а мы пели. Кто не знает, как странно и трудно бывает это совмещение известных мест из Евангелия, давно напечатлевшихся в мысленной топографии, с их действительным видом и физическим положением в Св. Земле! Мы были в застенке под страшной Гаввафой (Лифостротоном, т. е. каменной мостовой), где держали Господа до решения Пилатова суда (Ио. 19:13-16), а может быть и ночью, приведя от первосвященников. Всюду дыры для крюков, вделанных в стены и в низкие своды для ручных цепей, отверстия для ног в каменной приступке, вместо колодок, странные контуры, вроде теней, отпечатавшихся на каменной стене в глубоких темничных подземельях. То было страшное время исполнения одного за другим всех до того еще не сбывшихся о Нем пророчеств; и вот - "Привменен бых с низходящими в ров: бых яко человек без помощи. …Положиша Мя в рове преисподнем, в темных и сени смертней… удалил еси знаемых Моих от Мене…предан бых и не исхождах. " (Пс. 87, 5, 7). Другая, таинственная темница в самом Храме Гроба Господня, в конце северной галлереи. Туда, согласно преданию, Господь был посажен перед распятием. За закопченной решеткой там три древние, стершиеся иконы. Двух почти не разглядеть, а икона Богородицы, сгоревшая так, что остался только лик, видна при свете свечи, которую надо просунуть сквозь прутья решетки. Иногда Ея полуприкрытые глаза поднимают на тебя свой взор, это очень древнее чудо многими испытано и описано. Воскресенский храм сам по себе есть чудо. Это таинственный мир, наполненный и пронизываемый ощутимыми силами, отделенный от остального. По нему можно бродить часами, днями, и все открывать новые уголки, и не узнавать старых. Многое зависит от освещения и времени дня, от количества и состава народа в храме (очень мало его было в те дни, к вечеру же храм был почти безлюден), еще больше зависит от сердечного строя. Днем из узких прорезов купола над кувуклией падают на нее курящиеся снопы света, но в остальных пространствах царит сумрак. Эти темные закоулки притягивают. Для посетителя, склонного к историко-археологическому ощущению, Храм представляет собою нагромождение безпорядочных форм, вековое наслоение архитектурных стилей, и очевидной их междуусобице как-то соответствует и недружественное сосуществование здесь четырех инаковерующих Церквей (православной, римской, армянской, и сирийской). Но при ином, более глубоком настроении эта эклектика кажется, напротив, нечеловечески упорядоченным миром пространств и форм, приведенных в некий высший лад, сферой особенной и гостеприимной, а главное совершенно неисчерпаемой и непередаваемо живой и таинственной. Все сколько-нибудь старое здесь кстати, даже тысячи процарапанных паломниками на стенах лестницы в цистерну крестики, даже ничего не подпирающие разномастные колонны в северном корридоре, даже полуоблупившиеся живописные фрески убогого письма XIX-го века. Некстати оказываются только вещи совсем недавние - медные накладные фигуры на стенах внутри и снаружи католической часовни Св. Марии Магдалины, опереточные позывные карманных телефонов туристов, фотографические вспышки, там и сям прорывающие мягкий полумрак храма. Но о Храме еще придется писать - ведь мы были там на ночной службе на отдание Пасхи, от вечера до утра. 2. Гефсимания. Сион. У Патриарха. На третий день задул "хамсин" - душный горячий ветер из пустыни, который теснит легкие и говорят разстраивает нервы. Спалось дурно, отчасти еще и оттого, что окна номера приходилось из-за духоты держать отворенными, на улице же далеко заполночь не прекращалось движение автомобилей (обычная дорога на Иерихон закрыта властями, и все ездили через Елеон), громкий говор, а в три часа утра с соседнего минарета амплифицированным дурным радио-голосом начинал вопить муэдзин. Утром мы спустились в Гефсиманию, на литургию в наш монастырь. Храм Св. Равноапостольной Марии Магдалины, к которому нужно подниматься от нижних ворот широкими не ступенями даже, а террасами - удивительное сооружение, и с архитектурной стороны, и с исторической. Он построен в старом московском стиле и чрезвычайно красив снаружи, выступая у подножия Масличной горы своими семью яркими золочеными куполами из среды кипарисов, маслин, эвкалиптов. Хорош он и внутри, где накладной или резной белый мрамор смело, но правильно сочетается с бронзой, и несмотря на богатство материалов, на всем лежит почти геометрическая изысканная строгость. Архимандрит Антонин уговорил великих князей Сергея и Павла Александровичей пожертвовать средства на возведение храма, посвященного небесной покровительнице их незадолго перед тем скончавшейся матери, императрицы Марии Александровны. О. Антонин, передают, полушутя сетовал, что на средства, пошедшие на этот храм, можно было поставить три более скромных, но нельзя не любоваться тем что получилось. Конечно, живописная роспись стены над иконостасом и в алтаре (Верещагина) - в безкрылой академической манере, характерной для конца XIX-го века - радует далеко не всякий глаз, не говоря о сердце. Первое, что видишь подняв взор, это юного, румяного императора Тиверия (которому было тогда никак не меньше 75 лет), в короткой тоге, подавшегося вперед с своего трона к условно-героической Св. Марии Магдалине, протягивающей ему красное яйцо мелодраматическим жестом. За всем этим наблюдают с выражениями любопытства, удивления, скептицизма и т. д. солдаты и разношерстный римский люд. Но зато в кивотах внизу чудесные - и чудотворные - местные иконы, одна из которых, Смоленской Божией Матери, имеет совершенно поразительную историю и несколько наименований - Одигитрии, Неопалимой Купины, Исцелительницы, и Скоропомощницы. Она пришла в обитель в 1939-м году из Ливана по воле самой Божией Матери, при необычайных обстоятельствах, и с ее водворением там связано множество поистине чудесных событий, описанных позже игуменией Варварой (но этот разсказ хорошо было бы напечатать отдельно). Справа и слева от солеи, перпендикулярно иконостасу, поставлены две раки с мощами Преподобномученицы и Вел. Кн. Елизаветы и Преподобномученицы Варвары. Обе сделаны из того же резного мрамора, что и иконостас, и занимают как раз то единственное свободное пространство, которое в этой части храма имеется для таких массивных усыпальниц, словно бы оно было для того и предназначено с самого начала. И ведь действительно, разве не поразительно, что Вел. Кн. Елизавета Феодоровна и Вел. Кн. Сергей Александрович (зверски убитый потом Каляевым) были основателями Русского Палестинского Общества, дали денег на строительство храма, и присутствовали на его закладке и освящении, причем Великая Княгиня выразилась в том смысле, что желала бы быть здесь погребенной (это слышала ее сестра, Маркиза Мильфордгавенская, способствовавшая в 1921 году перенесению мощей из Китая, куда их с великими трудами, через всю Сибирь, доставил о. Серафим). В алтаре идет реставрация стен, и духовенству во время Литургии приходится протискиваться между лесами. Акустика в храме, как это ни странно, вовсе нехороша, но сестры поют превосходно: негромко, чисто, и точно. Кроме нас и монахинь в храме не было никого, и оттого было очень просторно. В Гефсиманской обители можно видеть остатки древних ступеней, ведших с Масличной горы в Иерусалим. Здесь продолжение оливкового сада, растущего на территории францисканских монахов, в ста метрах на запад, где вот уже около двух тысяч лет, как уверяют, растут действительно невероятно толстоствольные, раскидистые маслины. Иные полагают, что Гефсимания (по-еврейски Гат Шеманим, масличная давильня, или хранилище) принадлежала одному из учеников Христовых. Где-то на этом месте Господь останавливался с двенадцатью на отдых по дороге на Елеон (Ио. 18:2; ср. Лк. 21:37), и здесь Он молился ночью один, в кровавом поту. Перейдя "долину" Кедрона, пошли в храм Успения Божией Матери. Тут же, на площади перед ним, к нам пристали арабские мальчишки, которые протягивали листики с соседних маслин и не очень натурально причитали: "дай доллар, ни папы-ни мамы, есть хочу". Один задрал рубашку показывая довольно аккуратный белый шрам на смуглом нетощем животе. Здесь, как и в других местах, эти мальчишки с жалобным видом идут за иностранцем (которых теперь мало) какое-то известное им число шагов, скажем, двадцать пять, а потом весело отстают. Некоторые наши сердобольные женщины сдавались гораздо раньше. Вниз к обширной пещере с Гробницей ведут долгие ступени. Успенские храмы здесь стояли один после другого начиная с V-го по крайней мере века. Предполагают, что это было место семейного захоронения в роду Иоакимовом или Иосифовом, т. к. на полпути справа и слева часовенки Свв. Богоотец и Св. Иосифа Обручника, вероятно на месте их предполагаемого погребения. Храм глубокого залегания, и его несколько раз за последние полвека затопляло. Последнее наводнение было сравнительно недавно, и такое ужасное, что, говорят иконы долго плавали чуть ли не вровень с верхними ступенями лестницы. Когда вода стала отступать, пробравшиеся внутрь пещеры монахи увидели знаменитый большой образ Божией Матери Иерусалимской, русского позднего письма, застрявший на подоконнике люка высоко, у самого свода. Они попытались было его достать с приставной лестницы, но побоялись не удержать и уронить, т. к. икона очень велика и тяжела. Через некоторое время, едва ли не на другой день, спустившись опять, они увидели ее на обычном месте, в кивоте позади Гробницы Богоматери. Оттуда - на Сион, в Верхнюю Горницу. Я знаю человека, не один раз бывавшего в Св. Земле, для которого Сионская горница обладает почти такой же притягательной силой, что и самый Гроб Господень. По его словам, это чувство нельзя объяснить одним только сознанием того, что здесь некогда, за час до Гефсиманского моления и за ночь до Креста, Господь преломил и роздал учеником хлеб и дал им пить вино из чаши; и здесь они потом собирались и молились, и ждали обещанного им чуда. Здесь, как и на Гробе, чувствуешь действие, или по крайней мере присутствие некоей энергии, мгновенно согревающей сердце, заставляющей волноваться и дышать чаще. На первый взгляд это пожалуй самое заброшенное место из всех иерусалимских святынь. Одновременно это один из лучших примеров того, как гений места для иных паломников бывает сильнее и достовернее, чем документированные исторические и физические сведения о нем. Пустая, гулкая, очень светлая комната размером 15 метров на 10, поделенная вдоль на два нефа тремя колоннами, подпирающими крутые арки. Все это работа францисканцев XIV-го века: от древней базилики на этом месте не осталось ничего, от крестоносцев остались только маленькие колонны на лестнице ведущей на первый этаж, к т. наз. гробнице Давида. Три сводчатых окна очень хороши. Еще десять лет тому назад стекла в них были повыбиты, зубчатые осколки торчали из оконниц, сквозь них дуло, и свободно влетали и вылетали голуби. Теперь в окна вставили мусульманские витражи, и от их характерных узоров стало как-то неприятно - лучше уж с выбитыми. В 1928-м году магометане устроили здесь михраб, мраморную молельную нишу, и сделали в горнице мечеть. С 1948 года место это находится в еврейской администрации, и открыто для посетителей, но никаких христианских богослужений здесь не позволено - только в Великий Четверг и на Пятидесятницу францисканцам разрешено здесь молиться вслух. Нас, впрочем, никто не остановил, когда Владыка Гавриил читал соответственные Евангелия и мы громко пели стихиры, тропари, и величание. Акустика в горнице превосходная. Всего этого можно не знать, но даже отлично сознавая, что комната эта выглядела совсем иначе 1970 лет тому назад, ясно чувствуешь, что теперешний ее облик - не случаен, но каким-то образом сохранил некое преемство от предыдущих и от первоначального, словно бы история человечества от Тайной Вечери и до ныне здесь накоплена и символически напечатлена, и здесь незримо, но ощутимо присутствует неистребимое и ничем не осквернимое исконное освящение. И оттого-то невозможно не испытывать этого странного волнения в Верхней Горнице, не хочется отсюда уходить, кажется что вот-вот раздастся шум "как от ветра". Надо сказать, что мы были одни, тогда как в прежние годы здесь всегда толпились, мешая друг другу, группы туристов. Прямо под горницей помещение, где стоит гроб будто бы с мощами Царя Давида, но это едва ли достоверно - скорее всего, это следствие старой ошибки первых еще францисканцев, усвоенной евреями, для которых это место сделалось свято, и туда никого из мужчин, независимо от вероисповедания, без ермолки не допускают. По дороге с Сиона остановились в латинском храме Ап. Петра "Галликанту" (т. е. петушьего возглашения), на месте дворца первосвященника. Там тоже есть глубокая темница, где может быть содержался Господь до утра, когда судившие Его разошлись после своего неправого и беззаконного собрания (по иудейскому закону суд не мог совершаться ночью), оставив Христа слугам, заушавшим и поносившим Его. На стене евангельские надписи: отречения Петрова, Nфn nфvi illum ("не знаю сего"), и тотчас его раскаяния: Egressus fфras, flevit amare ("и изшед вон, плакася горько. " Мф. 26:72,75). Сохранилось предание, что с той поры у Ап. Петра глаза всегда были покрасневшими от слез, и с первыми петухами он всегда вставал на молитву. Некто сказал, что слова Господа ученикам о "здании церкве", что "не имать остати зде камень на камене иже не разорится" (Мк. 13:2), можно приложить и к самим ученикам - чрез наименование, данное Господом Симону Ионову. В этом смысле, все "камни" разбежались, ни одного не осталось рядом с Краеугольным (кроме Иоанна). И как под Храмом, который по разрушении имел возставиться в три дня, Господь разумел храм воскресшего Тела Своего ("Он же глаголаше о церкви тела Своего," Ио. 2:21), так и разбежавшееся стадо было собрано в Верхней Горнице и, по освящении Св. Духом, возсоздалось в Тело Христово, в нерушимый храм Его Церкви. На другой день нам был назначен прием у Иерусалимского Патриарха Иринея. Вышло так, что духовенство и я (отлучавшийся по частному делу) вовремя прибыли в патриархат, примыкающий к Храму Гроба Господня, тогда как остальные паломники задержались в пути из лавры Преп. Харитона, и нас впустили одних в громадных размеров патриаршью приемную, разсчитанную человек на сто. Архим. Андроник всех представил, и оказалось, что тут налицо вся духовная и служащая церковная иерархия, от архиерея до чтеца, не доставало только иподиакона. Принесли обычное греческое угощение на подносе - анисовую водку, ледяную воду, печенье, "эллинский" кофе с кардамоном - и началась беседа. Патриарх произвел на всех в высшей степени благоприятное и прямо радостное впечатление. Благородная, породистая наружность в сочетании с необыкновенной мягкостью манеры и радушной простотой обращения не могут не располагать к себе и не вызывать доверия. Известно, что его избрание было почти чудом, так как совершилось против всех вероятий и вопреки предсказаниям. Очень долго, чуть ли не два года, его патриаршество не признавалось израильскими властями. Открылось даже покушение на его жизнь, и дело это теперь разследуется, причем по слухам нити заговора тянутся далеко за пределы Палестины. Патриарх Ириней свободно изъясняется по-русски (надо было слышать, с какой естественной интонацией он сокрушенно восклицал "Как можно!", узнав о горестном событии, постигшем недавно один из наших приходов в России), хорошо осведомлен о положении вещей в нашей Церкви, знает многих ея архиереев и иереев лично (у него родня в Нью Иорке и он там живал), и относится к ней с искренним и глубоким сочувствием. Он ясно дал понять, что высоко ценит роль Русской Зарубежной Церкви, отлично знает ее историю, и понимает трудность и важность переживаемого ею теперь критического времени. Тут впустили опоздавших паломников, пошли новые угощения и любезности. Владыка Гавриил сказал, что мы собираемся в Галилею, и просил содействия. Патриарх стал рыться в складках своего облачения, и я на мгновение подумал было, что он ищет записную книжку - но он достал полевой телефон и тотчас связался с тамошним архиеп. Кириаком и распорядился. Вообще он, казалось, совершенно не обращал внимания на то, что наш визит затянулся гораздо дольше, чем предполагалось протоколом, говорил, слушал, благословлял, одаривал подходивших прощаться, и терпеливо сносил суету группового фотографирования - чуть ли не половина паломников желала сделать снимки своим аппаратом, но с тем, чтобы и самому быть на фотографии, и оттого пошли безконечные передавания аппарата из рук в руки, хождения и устраивания в ряд, инструкции снимающим, осечки, и проч. Словом, все были очарованы и ушли с теплым чувством. Вечером того же дня мы поехали в Айн-Карем, место рождества Св. Пророка и Предтечи Иоанна. Это название упоминается в сокращенной форме Карем в книге Иисуса Навина (15:59) и в полной, Вефахарм (Беф 'Аккарем), у Пр. Иеремии (6:1). Сюда, на холмы Иудова града, в дом Захарии первосвященника, в начале нашего месяца апреля пришла Богородица и приветствовала Свою "южику" Елисавету, уже шестой месяц носившую младенца Иоанна, и пребывала здесь вероятно до самого его рождения (Лк. 1, 39-40; 56-57). Теперь это пригород Иерусалима. В 1948 году здесь жило 3000 магометан и 300 христиан, но теперь это исключительно еврейский поселок. Мы были в Храме Рождества Предтечи (латинском), где есть "пещера рождества", которая возможно была частью дома Св. Прав. Захарии - такие гроты вообще часто устраивались в иудейских жилищах, - и на источнике, который с XIV-го века называют "Источником Посещения" (Богородицы дома Захариина) - оттуда течет чистая вода, но строгие надписи пить из него не велят - скорее всего вследствие грязи и сора около источника. Постояли возле Русского Горненского монастыря, в 1948-м году отнятого у нашей Церкви израильским правительством и отданного в ведение московской патриархии в благодарность за политическую поддержку образования государства Израиль делегацией СССР в Лиге Наций. Оттуда поехали автобусом в Монастырь Св. Креста, греческий (по наружному виду не всегда можно судить, т. к. многие святыни переходили из рук в руки в течение веков, но в Св. Земле места, принадлежащие грекам, т. е. Иерусалимскому Патриархату, помечены монограммой из литер тау и фи, обозначая Тафос, Гроб, а те, что во владении францисканских монахов - щитовидным пяточисленным крестом крестоносцев). Когда-то - кажется, до XVII-го века - он был грузинским, о чем до сих пор свидетельствует и вся роспись храма, но Грузинская Церковь по безденежью вынуждена была уступить его грекам. Согласно преданию, на этом месте Лот исполнял епитимью, наложенную за его прегрешение Авраамом: носил издалека воду и поливал три посоха, оставленные Аврааму посетившими его Ангелами (Быт. 18:1-2), покуда посохи не прозябли. И из выросших деревьев -кедра, кипариса, певка (род пихты) - спустя восемь веков были сделаны бревна, которые предназначались на строительство Соломонова Храма (ср. 3 Црст. 6:9-10, 15), однако не могли быть использованы из-за своей непомерной величины, но сохранились, а еще через десять веков из них был сделан Крест, на котором был распят Господь. 3. Синайские степени. Еще за три дня до Синая мы не знали, едем ли вообще - из-за военного положения в стране и в особенности сильных волнений в Газе как раз в те дни путешествие в Египет казалось небезопасно. Но все таки поехали - вдоль Мертваго моря, мимо места Содома на южном его конце, в Ейлат, южный еврейский порт на Акабском заливе. Мы двигались от конечного пункта священной истории к ея началам, от места Вознесения к месту Исхода. С буроватых Моавитских гор, по ту сторону Чермнаго моря, которое было у нас по левой руке, взирал перед смертью Моисей на обещанную праотцам землю, в которую ему нельзя было войти. За сорок лет до того, он взошел на Синайскую гору в особенном "мраке" пронизанном молниями, пребывал там сорок дней, и сошел в сиянии. Туда и лежал наш путь. На границе приходится выйти из автобуса, миновать израильскую заставу, потом идти пешком триста метров до египетской. Там мы застряли на час, т. к. у одной паломницы паспорт был неисправен, и какой-то чиновник стал неторопливо телефонировать старшему, запрашивая письменного дозволения пропустить. Тем временем некоторые из нас сгрудились около охладительной башенки, из которой в одном направлении дул ледяной ветер, а кругом висел влажный жар; те же из мужчин, кто решился войти в ватерклозет, оказались в забавной западне: около умывальника стоял мальчишка, который протягивал тебе обрывок какой-то салфетки, и т. к. полотенец нигде не было, казалось естественным взять что дают. Тотчас слышалось слово "бакшиш", значение которого отчего-то делалось совершенно прозрачным, но т. к. мелочи ни у кого не водилось, приходилось платить за эту ненужную услугу американскими ассигнациями. Едем. Тотчас в автобусе обнаружилось новое лицо - симпатичный египетский гид Ахмед, с чрезвычайно подвижным худощавым лицом, длинными пальцами и языком, светски образованный и неутомимый. Не ограничиваясь обычными описаниями, он постоянно и как казалось намеренно переходил на проповедь, подчеркнуто стараясь с одной стороны не уронить своего магометанства, а с другой найти и тоже подчеркнуть общие с христианством точки, которые, впрочем, сводились в конце концов к идее будто бы объединительного "единобожия", догматическое подтверждение которого он видел в древнем событии законодательства на Синайской горе, "почитаемой и мусульманами, и христианами, и евреями". Все это было хорошо разсчитано, но довольно плоско, и пестрело ошибками, и потом было как-то странно, что магометанин позволяет себе едва ли не проповедовать о вероучении в присутствии православного архиерея и двух священников. Все, однако, были настроены благодушно. По дороге остановились на красноморском берегу; недалеко отсюда, если верить нашему гиду, Саладин разбил войско Крестоносцев. Чермное море оттого чермное (т. е. червленого, vermiliфn, оттенка - от червяка, vermis, из которого изготовляли красный пигмент), что здесь сплошь массивы коралловых рифов (по словам нашего гида). Во всяком случае, теперь оно неправдоподобно темносинего цвета, только у самого берега переходящего в лазурные тона. Тут многие купались - и двое или трое сильно поранили ноги об острые кораллы или раковины, а о. диакона обжег морской еж! Потом был обед в трактире с подходящим названием Саладин, где на стенном панно изображалось подобие битвы с крестоносцами, но отчего-то там и сям было вписано слово "мир" на многих языках. В другой раз остановились прямо в горах, где на обочине узкой дороги мальчик и девочка лет 8-9, должно быть брат и сестра, продавали обыкновенные бедуинские изделия - ожерелья из бисера, бирюзы, лапис-лазули, пестрые камушки, легкие наглавные платки в мелкую арабскую клетку, красно-белые или черно-белые, защищающие темя от солнца, а рот от пыли и держащиеся на голове двойным войлочным кольцом. Синай мы увидели издалека еще в автобусе. Вообразите высокую двуглавую скальный гряду, между двух одинаковых пиков которой виднеется третий, пониже - это и есть собственно Синай. Синай значит "куст" по-еврейски (с'ней) - Священная гора Неопалимой Купины. Место, где он произрастал и горел не сгорая пред Моисеем, находится за алтарем монастырского католикона, и, снявши как он обувь, паломники прикладываются к этому месту в каменном углублении. От древнего корня вырос пышный новый куст. Это Rubus sanctus, родственник ежевичного куста или куманики. Монахи подрезывают его довольно высоко, чтобы паломники не обрывали листочков, но некоторые собрали немногие павшие на землю трилистники с зубчатой каемкой. После вечерни монахи вынесли главу и шуйцу великомученицы Екатерины, и раздали каждому по колечку с ея инициалами, которое сначала приложили к ея мощам. Знаменитые иконы VI-го и VII-го вв. , писаные горячим воском и спасенные здесь от уничтожения в век иконоборчества, к сожалению перенесены (кажется, по настоянию Европейского Совета) из притвора храма в особо устроенное выставочное хранилище, так что удивительный, насквозь пронизывающий, "двуестественно-образный" лик синайского Спаса теперь находится там под стеклом. Никакая печатная копия не передает верно колорита подлинного образа, смотрящего на тебя очень строгим и вместе очень милостивым взором. И только на подлинной иконе можно разобрать начальные буквы киноварной надписи "о фи (лантропос)" - "Человеколюбец". Был поздний ужин в гостинице, потом наш гид очень серьезно предупредил о трудности предстоящаго пути, стараясь отговорить нерешительных и отрезвить самоуверенных. Он не слишком в том успел: не пошло всего человек шесть, кажется. Между тем, до подъема оставалось меньше трех часов, и конечно никто не выспался. В час ночи, или утра, если угодно, в глухой темноте мы молча собрались в ресторане, неохотно выпили по стакану горячего чаю, и на автобусе доехали до монастыря, а оттуда потянулись наизволок по довольно отлогой поначалу тропе. Чувствовалось общее напряжение и некоторая неуверенность - дойдем ли. Скоро к нам стали примешиваться две или три другие группы; по крайней мере одна из них состояла, судя по речи, из жителей Российской Федерации; в другой говорили по-французски. Со мной был шагомер; потом оказалось, что восхождение и спуск длиной в 24000 шагов - "степеней", по славянски, или шесть с половиной верст (4 1/2 мили). Скоро появились верблюды, лежавшие, поджав ноги, на краю дороги, и многие наши дамы возсели на них, и поплыли в темноте мимо нас, причем так высоко, что их почти нельзя было разглядеть в ночном мраке. Огни фонарей паломников плавной кривой восходили наверх, сколько можно видеть, и исчезали за казавшимся отсюда недостижимо далеким и высоким поворотом, и растягивались такой же мерцающей гирляндой позади нас, далеко внизу. Луч фонарика выхватывал из темноты стремнины то по левую, то по правую руку. Тропа широкими излучинами подымалась все выше и круче. То и дело слева раздавался окрик погонщика "астрожна!" (они тут все полиглоты), а то и без окрика на затылке вдруг чувствовалось теплое дыхание- и надо было постараниваться: проплывал очередной верблюд с седоком. Длина их очень тонких, изящных ног казалась несоразмерной даже с их огромным крупом. При всей тесноте на тропе шириной не больше полутора саженей они никого не задевали и тщательно обходили человеческие ноги. Навстречу же, справа, спускались порожние еще животные, и бедуин, ведя своего за повод, быстро бормотал на ходу: "Камель! Камель! Ворблуд! Русски!", стращая нас тем, что до верху еще очень далеко и чем дальше, тем круче. Опасаясь, что шедшая со мной монахиня, которой с прошлого утра нездоровилось, утомится и не дойдет, я предложил ей попробовать ехать дальше верхом. Она отказывалась, ссылаясь на высотобоязнь и головокружение. Подъем делался все труднее, и когда один бедуин из встречного, порожнего потока, в очередной раз предложив своего верблюда, уверил меня, что будет сажать своего "Халави" как только монахине станет не по себе, я убедил ее испытать этот способ. Она с трудом устроилась в седле, он поднял верблюда, постегивая его по шее своей хворостиной, и монахиня исчезла в темноте. Откуда-то сверху тотчас донесся ее тревожный голос, просивший немедля остановиться и слезать. Мы с бедуином пробовали ее уговорить проехать еще немного - но она холодно сказала "Тогда я падаю", и в этом предуведомлении было столько фатальной уверенности в том, что так оно и будет, и притом очень скоро, что и я, и бедуин поняли, что настаивать дальше небезопасно, и он посадил покладистого Халави и ссадил сильно потрясенную инокиню, которая от сего места гораздо бодрее зашагала наверх. Тем не менее мы, и еще о. Всеволод, у которого болело колено, порядочно отстали, и чем круче делался подъем, тем чаще мы останавливались. Каждые полчаса попадались привалы: какие-то харчевни, со снедью и питьем (кока-кола да кофе). Мы присаживались на валуны на обочине, и шли дальше, стукая посохами по камням. Пошли ступени. Чтобы не изнемочь, мы пытались занять друг друга негромким разговором, хотя хотелось молчать. На подходе к последней, самой крутой и ступенчатой трети, погонщики стали кричать, чтобы не светили фонарями в пропасть - надо полагать, верблюды шагают за фонарями, и могут оступиться с крутизны. Этот переход был самым трудным, и мы стали останавливаться еще чаще; о. Всеволода все больше безпокоило колено. Небо на востоке просветлело очень бледной голубизной, и поднялся сильный предразсветный ветер. Так как все взмокли, пришлось надевать разные бушлаты и непродуваемые куртки. Верблюды дальше этого места не шли, и остались сидеть на последнем привале как таксомоторы на стоянке. Тут появились другие бедуины, "безлошадные," которые могли предложить женщинам только руку помощи, и некоторые из них охотно воспользовались этим пособием. О. Всеволоду (владыке нездоровилось и он с нами не поднимался) доверили связку гигантских ключей от храма Св. Троицы на вершине. Приданный нам для сопровождения и охраны рослый бедуин оттеснил напиравшие толпы (иным из нас стало их жаль и хотелось пустить), и мы юркнули внутрь. Там было еще темно и прохладно; мы зажгли лампады и отслужили молебен. Через пять минут на южной стене загорелась изумительная по красочной насыщенности радужная полоса - это узкий разсветный луч из окна в алтаре преломился в подвеске паникадила. Отчего здесь именно Троицын храм? Но известно, что ветхозаветная пятидесятница прообразовательно соотносится с христианской, ибо Моисеево схождение с горы с десятословием, на пятидесятый день по избавлении из работы египетския предваряет нисхождение Св. Духа на пятидесятый день по Воскресении и избавлении от рабства смерти, так же как начальное Синайское Богоявление в купине (Исх. 3:2-6) и в разселине (Исх. 33:22) предосеняет окончательное Троическое. В Прологе на Духов день говорится: "Зри же и знамения: тамо гора, зде горница: тамо огнь, зде языцы огненнии. Вместо же громов и мрака, дыхание зельное [сильное] зде. " Т. е. тогда Моисей изнес с Горы письмена Закона, начертанные на камне Духом Святым, неверным людям своим, не дождавшимся его и изменившим; теперь Сей самый Дух почил на главах "не токмо дванадесяти, но и седмидесяти", терпеливо дожидавшихся, верных, начертывая новый закон на скрижалях их сердец. Спускаться, конечно, веселее и скорее, но уже не было таинственного волнения ночного восхождения, не было огней, теней, верблюжьего дыхания. Запаркованные ниже животные разобрали своих седоков, поднялись во весь рост, и пошли вниз. Мы же решили направиться в сторону, к часовне Пророка Илии, над пещерой, где ему явился Бог в гласе "хлада тонка", у трех кипарисов, на треть горы ниже, на Хориве. По мере того как мы спускались, солнце поднималось, и делалось положительно жарко. Возбуждение от пережитого, однако, не проходило, т. к. только теперь, при свете дня, мы стали вполне осознавать, какой и куда был проделан путь: иные из нас, кто постарше и понемощнее, не могли понять, каким образом им удалось взойти пешком на такую гору совсем не спав ночь, натощак, с заплечными мешками, и теперь не валится от усталости и не стонать от боли в ступнях и коленях и пояснице, но бодро шагать вниз и еще весело беседовать. Кто-то (О. Григорий?) потом сказал, что оттого и восходят обыкновенно ночью, чтобы ангелы могли пособлять немощным незаметно. . . Тропа, ответвившись от главной, вела к Илииной пещере через теснину. При ярком свете теперь видны были резкие, густо-черные косые тени, как по линейке проведенные, пересекающие и без того сильно пересеченную местность таинственных, но не мрачных скал, с разноцветными, но больше розовопепельными оттенками пород и далеко вниз убегающими отрогами. Обнаружились и породы шоколадных разцветок, все без примеси зелени. Впрочем, там и сям между глыб пробивался изящный дрок - и тут же его ископаемые отпечатки покрывали самую породу камня, местами как бы проницая ее насквозь, покрывая эти камни растительным рисунком. Местные мальчишки-бедуины раскалывают эти камни на мелкие куски и продают паломникам по целковому за обломок, вместе с лазоревыми яйцами из полированного оникса, бирюзовыми ожерельями, и прочими безделками. И кажется совсем неслучайным, что на Синае, названном так оттого что здесь некогда горел не сгорая священный куст, встречаешь массивы камней, в которые навечно впечатано, вроде эмблемы, растительное изображение! Наконец, дошли до часовни Пр. Илии на Хориве, и о. Всеволод и ее отпер. Там в алтаре разселина, вроде углубления или вертепа, где стоял пророк, когда Бог явился ему не в огне, не в трусе, но в тонком хладе, одно из самых неизследимо-глубоких мест Ветхого Завета (3 Црств. 19:9-12). На этом служение Илиино кончилось, и он поставил вместо себя Елисея, и был взят живым на Небо. И обещанием его возвращения заканчивается вообще канон Ветхого Завета, самые последние слова которого - "И се, Аз послю вам Илию Фесвитянина, прежде пришествия дне Господня великаго и просвещеннаго, иже устроит сердце отца к сыну и сердце человека ко искреннему его, да не пришед поражу землю в конец. " (Мал. 4: 5-6). *** Однако ключи нужно было вернуть в монастырь к 8-и часам (вторых там нет), а мы были только на полпути об это время. Что делать? Все ушли далеко вниз, о. Всеволод бодро ковылял, но я опасался, что он не дойдет и к 10-и. Он было согласился сесть на верблюда, если таковой встретится, но хотя еще за час перед тем их было тут видимо-невидимо, теперь они исчезли совершенно. О. Всеволод ушел несколько вперед, а наша группа из 3-4 человек отстала. Тут я увидел на обочине дороги пегого верблюда, и принялся объяснять его хозяину, что мне нужно: догнать вон того священника за поворотом, и потом посадить его вместо себя и гнать вниз как можно быстрее. Мой способ объяснения, состоявший из сочетания энергичных жестов кистью и того нарочно ломаного языка, в этом случае английского, которым пользуешься, говоря с человеком его не знающим вовсе ("я - идти - вниз - твоя - камель - быстро"), оказался неудачным и громоздким, и когда он наконец как будто понял, что мне нужно, о. Всеволод ушел на порядочное разстояние и его уж не было видно под горой (что еще больше затрудняло объяснения , т. к. теперь надо было растолковать ручной азбукой, что мне нужен тот священник, которого мы увидим, если поедем достаточно быстро и т. д. ). Когда верблюд лежит поджав ноги, его седло на уровне твоей груди; ногу я мог только занести, а перенес ее через седло, не без труда, уже погонщик. Тут только, на свету и вблизи, я разсмотрел, что это были, конечно, африканские одногорбые дромадеры, так что ты сидишь не в сравнительно удобной ложбине меж двух горбов, как у азиатских - а на крутой, покатой, высоченной спине, на которой положены какие-то коврики или попоны, а поверх попон - седло. Седло оказалось шире чем я предполагал; казалось, сидишь верхом на письменном столе. Впереди и позади седла торчат как бы роги, за которые положено держаться, удобство, смысл которого мне не открылся - гораздо надежнее, кажется, было бы держать поводья, или хотя бы гриву. Но у верблюда гривы нет, а голова его, когда ты у него на спине, на разстоянии сажени. Он поднялся сначала на задние ноги, отчего я вместе со своим заплечным мешком тяжело навалился на передний рог, потом на передние, отчего меня бросило на задний, а потом шагнул вперед, отчего меня швырнуло налево и едва не сбросило на камни. Тут только я понял, что должна была испытывать ночью бедняжка монахиня в сходном положении. Я взмыл на этом качающемся столе на высоту второго этажа, зажатый между двумя кольями, причем вследствие действия гравитации (мы ведь спускались) более к переднему, испытывая неудобосказуемые ощущения и желая более всего слезть немедленно, но подгоняемый гордостью и чувством долга подгонял моего погонщика. Животное подо мною невозмутимо переступало как бы пританцовывая, и то и дело норовя подойти к самому краю тропы, обрывающейся в пропасть, отчего я невольно издавал некий отрывистый гортанный звук, вроде подавленного нервного стона, что мой бедный бедуин принимал за знак моего неудовольствия слишком медленной ездой, и дротиком щелкал верблюда по шее. Наконец, он зашел сзади и стал подстегивать верблюда с крупа, так что чем больше его заносило, тем чаще я постанывал, и тем яростнее он его подгонял. То-то было зрелище: чтец в подряснике верхом на верблюде гонится за иереем по склонам! Правда, разстояние между нами нимало не сокращалось, и видя это, я вскоре с облегчением слез (верблюда оседлала с. Елизавета) и пустился в погоню бегом. Догнав о. Всеволода я долго пытался объяснить ему все выгоды спуска на верблюде и просил подождать (он был еще далеко наверху), но тот наотрез отказался, тем самым выказав благоразумие, столь свойственное лучшей части нашего духовенства. Еще через час мы ехали назад, к израильской границе. Три четверти автобуса дремало, четверть клевала носом, и даже неотвязный Ахмед притих. Красное море было теперь по правую руку, такое же чернильно-синее, что и вчера, но теперь уж ни у кого не было сил в нем купаться, когда мы опять остановились у "Саладина. " До Иерусалима оставалось еще пять часов. Завтра предстоял Вифлеем; предстояло пройти путь от пустынного места, где народились дети вышедших из Египта и потом вошедшие в обещанную их предкам землю - к месту рождения Того, Кто эту землю освятил Своею святою кровью и ею искупил всех человеков от первого, под Крестом погребенного, до последнего, еще неродившагося. 4. На пути ипподрома Ефрафы На другой день, 1-го мая ст. ст. , нас повезли в Вифлеем Иудейский, мимо Рамы, о которой у пророка Иеремии сказано: "Глас в Раме слышан бысть плача и рыдания и вопля: Рахиль плачущися чад своих, и не хотяше утешитися, яко не суть [т. е. потому что их больше нет]" (Иерем. 31: 15). О том, что это не просто распространенное описание события из священной истории (ср. Быт. 35:19 и 48:7), но истинное пророчество о имевшем сбыться на этом месте через многие века, свидетельствует Евангелист: "Тогда сбыстся реченное Иеремием пророком…" (Мф. 2:17) - т. е. тогда, когда Ирод велел убить вифлеемских младенцев до двух лет отроду. Кости этих первыми за Христа пострадавших мы потом видели в склепах под Храмом Рождества. Кто-то заметил, что по удивительному совпадению это был день памяти Пророка Иеремии! Впрочем, в Св. Земле такие вещи скоро перестают поражать, их ожидаешь на каждом шагу, и удивляешься когда их не видишь. От гробницы Рахили в Раме дорога разделяется: направо на Хеврон, налево на Вифлеем. Отсюда начинается территория под арабской администрацией, и здесь большая израильская застава. С израильским паспортом туда доступ один только день в году - 25 декабря. За последние пятнадцать лет в Израиль переехало больше полумиллиона советских евреев; их очень много и среди военных, которых видишь везде, в том числе и на заставах, так что удобнее бывает объясняться по-русски, чем по-английски. Среди них некоторое количество христиан (только в Назарете, говорят, около двух тысяч). Один такой молодой эмигрант, встретившийся мне позже в Храме Гроба Господня и назвавшийся православным, живший в Иерусалиме уже пять лет, спросил меня, что собственно такого в Вифлееме, и услышав объяснение, сказал "так вот оно что - а я там служил на заставе, и все недоумевал, зачем туда столько народу ездит". Это невежество довольно характерно для немалой по-видимому части новообращенных: иные из них, как нам случилось узнать из первых рук, прожив уже несколько лет в Иерусалиме, не знали о существовании ни Гефсиманского, ни Елеонского монастырей, ни даже где собственно находится Елеонская гора. Впрочем, это справедливо и для иных паломников из теперешней России: в лавке у Марии-Магдалининского храма к одному из нас подошел молодой человек из русской группы и спросил, где бы он мог купить икону. На вопрос, какую ему нужно, он, в замешательстве, соединил указательные и большие пальцы обеих рук в небольшую рамку: "Вот такую". Вифлеем, который прежде всегда был наводнен паломниками и туристами, теперь пуст, и на нас набрасывались не только коробейники (они здесь носят в особенности громадные связки милых шерстяных ягнят всех размеров), но и обедневшие служащие храма из арабов, которые за плату предлагали масло от лампад, св. воду и т. д. Везде полно еще нераспроданных сувениров юбилейного 2000-го года. Базилика Рождества чрезвычайно хороша своей древней величественной стройностью; она одна сохранилась неразрушенной от Юстинианового времени (529 г. , на месте храма времен Константина Великого. ). Ее не тронули уничтожавшие все подряд в Палестине персы в 614 году (говорят, благодаря мозаикам с волхвами в персидском облачении); не разрушили ее и магометане, вскоре после персов захватившие Св. Землю. Халиф Омар не превратил храма в мечеть, и только позволил магометанам молиться в нем вместе с христианами на Рождество, что может быть предотвратило разрушение в 1009 году от руки страшного разбойника халифа Хакима. В 1099-м году Танкред со своей сотней отвоевал Базилику Рождества у сарацин на 90 лет власти крестоносцев в Св. Земле. Сам храм принадлежит теперь Иерусалимскому патриархату, но не весь - в пещере под необычайно высокой солеей, в трех шагах от серебряной звезды собственно на месте Рождества, - место поклонения волхвов в ведении францисканской братии, у которой, так же как и у греков, имеется здесь монастырь, примыкающий к Рождественскому храму. Слева от солеи у армянской и сирийской церкви свои алтари. Странно входить, согнувшись, чрез низенькие двери сбоку в этот громадный, теперь почти безлюдный, храм с его колоссальными колоннами, толстенными стропилами и балками, крепящими свод, и древнейшими напольными мозаиками, отчасти закрытыми деревянными щитами. Возможно вход сделан таким низким, чтобы конные не могли ворваться в храм. В одной из колонн, на высоте плеча, можно видеть пять отверстий в вершок глубиной, образующих крест (четыре по сторонам света и одно в средине); передают, что некая инокиня ударила пальцами в колонну при виде всадников, въехавших в храм на лошадях, и из отверстий вылетели шершни, ужалившие дерзких. Из храма Рождества Христова можно пройти в подземные склепы (рядом с пещерным "кабинетом" Блаж. Иеронима, где он переводил Св. Писание на латинский). Здесь католический престол в честь мощей убитых по приказу Ирода четырнадцати тысяч младенцев до двух лет, первомучеников за Христа. Их память 29 декабря (11 января н. ст. ), и в этот день поминают и младенцев, убитых в матерней утробе. По дороге от Базилики, в версте на восток от нее, мы приехали на поле "Пименион" (пастбище), где в первый день нового летосчисления, которое неверующие, сами того не понимая, так удачно называют "новой (или еще лучше нашей) эрой", пастухи услышали ангельское славословие и пошли искать вертеп возвещенного им от ангелов Рождества. Здесь некогда стоял храм, построенный Св. Еленой, но теперь от него осталось только основание и обломки колонн. Но есть подземный храм Богородицы - т. е. это он теперь подземный, а в древности это был уровень собственно поля. Там богослужения совершаются по-арабски, для жителей соседней деревни Вифсахур. Эгерия, паломница в Св. Землю около 400-го года, уже упоминает этот самый пещерный храм. Отчего именно пастухи, и именно эти пастухи первыми из всех людей (не считая пришельцев-волхвов, которым эта тайна была приоткрыта иначе) были извещены о рождении Спасителя человечества? Полагают, что на этом поле пасли жертвенных овец для Иерусалимского Храма, и в известии ангелов о рождении в яслях Агнца потаенно заключалось указание на исполнение древнего пророчества, уподобившего искупительную жертву Христа ведомому на заклание ягненку (Иер. 11,19). Иоанн Предтеча первым предузнает в Нем Агнца Божия и дважды именует Его этим именем, выбранным Иеремией-пророком (Иоанн, 1, 29 и 36). Перед самым Крестным путем, Господь совершает чудо изцеления в иерусалимской Овчей купели - в особенном пруду, куда овец с поля Вифсахур пригоняли для очистительного омовения перед тем как привести в Храм на жертвенное заклание. Предание совмещает это поле с пастбищем Иакова, где он пас свои стада и построил "столп Гадер"(башню стада), когда Рахиль умерла родами Вениамина, и Иаков похоронил ее "на пути ипподрома Ефрафы, и сия есть Вифлеем. " (Быт. 35:16-19). Так наше путешествие в град Давидов в день пророка Иеремии тематически кончилось тем, с чего и началось - словами его пророчества и их исполнением во время и на месте рождества Господня по плоти. Еще дальше на восток, в десяти верстах от Вифлеема, была в горах пещера, где первую ночь провели волхвы, отходя после поклонения Богомладенцу восвояси и минуя Иерусалим. Там в пятом веке обитал Преп. феодосий Великий, и там впоследствии образовался большой монастырь. Преп. феодосий, пришедший сюда из Каппадокии, сделался в 492 году, уже почти восьмидесяти лет, начальником всех общежительных монастырей Палестины, отчего его и называют киновиархом. Монастырей тогда там было 137 - правда, считая и лавры, т. е. уединенные келлии, где монахи жили отшельниками и сходились в общем храме по воскресениям (лавра по гречески значит "узкий путь", т. к. пещерные келии были обыкновенно в ущельях). У него в монастыре было до 400 монахов, которых он разделил по языкам на греков, армян, и славян, и имелся еще особенный приют для телесно и душевнобольных. В каждой части была своя часовня, а на литургию собирались в общий католикон. Преп. феодосий скончался в 529-м году, 105-и лет отроду, пережив почти семьсот своих монахов! Здесь в пещерах похоронены свв. жены - София, мать Преп. Саввы, Иоанна, супруга Св. Ксенофонта, мать свв. Космы и Дамиана, а также Преп. Иоанн Мосх, написавший Луг духовный. Здесь же, на паперти храма, в 1173-м г. была погребена русская святая игумения Евфросиния (в миру Предислава, княжна Полоцкая), приехавшая на поклонение в Св. Землю; мощи ее только в XIX-м веке были перенесены в Киево-Печерскую Лавру. По дороге назад в гостиницу и там за обедом долго рядили, когда идти в Святогробский Храм на ночную службу, и никак не сходилось. Если служба не заказана специально, то в Храме нужно быть с 9-и вечера до 5-и утра, и Вл. Гавриил опасался, что иным это будет тяжело, т. к. на другой день предстояла полная программа путешествий. Делались и отвергались разные предложения, но в тот день ни к чему так и не пришли; все однако устроилось как нельзя лучше, о чем речь в своем месте. В этот же вечер меня попросили сопровождать двух наших паломниц к Гробу Господню. Была пятница, когда евреи и без того усиливают наряды вдвое, вследствие большей активности магометан в этот день, а тут еще прошли бурные волнения в Газе, с множеством убитых с обеих сторон, так что кругом были пешие и конные заслоны. Мы однако безпрепятственно прошли Львиные ворота и пошли по Via Dфlфrфsa. Храм был почти совершенно пуст - был восьмой час. Мы поклонились опять главным святыням и собрались было уходить, но тут один из нас нежданно встретил давних, много лет не виданных знакомых с другого края земли, а к другому подошли совершеннно незнакомые люди, из числа тех, кого Вл. Митрополит Виталий как-то назвал "русско-язычниками", и попросили показать Храм. Потом мы вдвоем вышли и присели на ступенях недалеко от дверей, поджидая третьего. Был чудесный вечер, с легким веяньем, с еще сизоватым небом над обезлюдевшим двором. Слово "тихий" не так хорошо передает мирный строй души прохладным вечером, на опустевшей площадке перед Воскресенским Храмом, как славянское тихостный. В половине девятого закрыли одну створку огромных дверей. Слабый ветерок норовил загнать внутрь храма пустой целофанный мешок, но ему это долго не удавалось - мешок, повертевшись и поелозив, задерживался на самом пороге, а когда все таки перевалил его, тут же был подхвачен подоспевшим служащим, который спустил сверху какую-то сеть и зазвонил в колокольчик, извещая еще остававшихся внутри что храм вот-вот запрут на ночь. Было без четверти девять, и тут вышла и наша спутница, и мы скорым ходом отправились назад в Гефсиманию и оттуда к себе на Елеонскую гору. Тем и кончилась первая неделя паломничества. 5. Искушения и Иерихон. Наутро пошли на тысячефутовую гору, где Господь провел в посте сорок дней по Своем крещении, и в память и последование сего поста, приблизительно в те же ранне-весенние дни и мы держим сорокадневный пост перед Страстной седмицей. Собственно, тысяча футов до вершины, на которую теперь не попасть - там уже несколько лет стоит израильский дозорный радар. На половине же горы к скалам прижимается греческий монастырь IV-го века, где теперь живет один всего монах, он же игумен - архимандрит Герасим. Туда принято забираться молча, по крутой серпантинной тропе под палящим солнцем. По залитым светом галлереям и темным пещерам монастыря гуляет знойный, но очень сухой и оттого даже освежающий ветер, и дышишь каким-то нежным, как бы рдеющим теплом. Здесь устроен храм в пещере, где укрывался Спаситель, и показывают камень искушения: "…дний четыридесять искушаем от диавола, и не ясть ничесоже во дни тыя: и скончавшымся им, последи взалка. И рече Ему диавол: аще Сын еси Божий, рцы каменеви сему, да будет хлеб. И отвеща Иисус к нему, глаголя: писано есть, яко не о хлебе единем жив будет человек, но о всяцем глаголе Божии. " (Лк. 4: 2-4). Вообще, не только в этой скалистой пустыне, но и везде в Иудее камень есть основной образ не только физического ландшафта, но и духовного. И тут ближе чем где бы то ни было на свете принимаешь к сердцу и Предтечевы слова евреям о том, что если они думают оправдаться тем, что отец их Авраам, то "может Бог от камения сего воздвигнути чада Аврааму" (Мф. 3: 9), и слова Бога к Давиду о краеугольном камне, который "небрегоша зиждущии," но который "от Господа бысть," и слов Спасителя к Симону Ионину что новое имя ему - камень, на котором Господь созиждет неодолимую Церковь Свою. Он отказывается по искушении от диавола обратить камень в хлеб для утоления Своего сорокадневного голода, но преломляет и умножает хлебы в пустыни для пяти тысяч и потом для четырех, и, будучи краеугольным камнем Церкви Своей, собственное Свое Тело пресуществляет, преломляет, и преумножает под видом хлеба для насыщения всех к Нему приступающих верою. ^ В монастыре пустынно, тихо, и очень чисто. Много келий, в них никто не живет. О. Герасим раздает всем по иконке, где изображается таинство исповеди: иерей читает разрешительную молитву над коленопреклоненным монахом, тут же стоит Ангел и держит над ним венец, с неба нисходит Св. Дух в виде голубине, а позади скорым шагом отбегает, оглядываясь, мурино-образный демон. На обороте о. Герасим написал от руки каждому свой адрес и телефоны, приглашая паломников (обоих полов) останавливаться в пустующих келиях его монастыря. * С высот сорокадневной ("карантинной" на латыни и по-арабски) горы мы спустились на глубину 825 футов ниже уровня моря собственно в Иерихон, самый старый и самый низинный из всех сохранившихся городов земных, где из-за этого летом бывает невыносимо жарко и душно. Это был первый город, осажденный и взятый израильтянами в обещанной им земле (Иис. Нав. 6). Сюда приходили пророки Илия и Елисей, его несколько раз проходил Господь на пути в Иерусалим от Иордана, здесь Он исцелил слепца, и здесь был в доме мытаря Закхея. Теперь это большое бедуинское село, с жалкими чертами модернизма. На базарной площади лавка с западной всячиной под названием "Temptatiфn Center", владельцы которой конечно не подозревают тут никакой двусмыслицы. Здесь же молодой негр сажает за доллар верхом на изможденного верблюда на цепи, длинным концом которой бьет его чтобы лег или встал по команде. Несколько человек из наших, гл. обр. детей, не испытавших этого удовольствия на Синае, проехали круг по площади, а потом уговорили дородного о. Григория сесть в седло. Цепной этот верблюд долго не желал вставать, наконец поднялся, изумленно пошатываясь на тонких ногах, но идти куда бы то ни было решительно отказался, и тотчас лег опять на брюхо. Фотографии этой сцены уморительны, и о. Григорий потом мило шутил на эту тему. Двигаясь на восток от Иерихона мы пришли к источнику Елиссееву, где стоит храм пророку. Из свящ. истории известно, что иерихонские жители умоляли его опреснить им "злую воду" из этого источника, ибо земля их была оттого безплодна. И он исполнил их моление бросив в поток соли, сказав: "Сице глаголет Господь: изцелих воды сия, не будет от них ктому смерти и неплодства. И изцелеша воды до дне сего…" (4 Царств 2: 21-22) - и даже до дне нашего, в чем мы сами могли убедиться. Воды источника орошают весь этот цветущий в пустыне оазис, где растут бананы, финики, и апельсины. Здесь же показывают гигантский неохватный ствол давно умершего дерева, с торчащими толстенными сучьями, на которое, как полагают, забрался малорослый начальник местных мытарей Закхей, чтобы лучше видеть проходившего этим путем в Иерихон Господа Иисуса (Лк. 19). Что это была смоковница можно судить по растущей от ее корня другой смоковнице (ficus sycamфrus, известное библейское дерево, ничего общего с европейским платаном или американским сикамором не имеющее). Оттуда рукой подать до нашего монастыря. Мы приехали туда пополудни, и нас встретила сестра Наталия, которая теперь одна там живет, в крашеном как бы вагоне с навесом, у входа. Они с сестрой Верой, специально приехавшей из Гефсиманского монастыря, сервировали отличный обед на нескольких раскладных столиках под маркизой, и принялись трогательно вокруг нас хлопотать. Нужно сказать, что во всех наших обителях чувствуется тревога и напряженное ожидание исхода происходящих в Церкви и вокруг событий последнего времени. Сколько можно было понять из слышанного, диапазон этого напряжения довольно широк, от возмущенного опасения ("Да как же можно!") - до недоумения ("Как это возможно?") - и до резиньяции ("Все возможно; будь что будет"). Конечно, Богу вся возможна, но кто же из нас наверное знает Его волю. Здесь, в Иерихонском монастыре, отнятом у нас четыре года тому назад, как и Хевронский перед тем, при содействии арабской полиции - единственный, кажется, в истории пример грубого насилия одной православной церкви над другой православной же посредством магометан *- насельница из Москвы, любезно согласившись отпереть для нас наш храм, с искренним сочувствием сказала, что не нужно сетовать, но потерпеть: "скоро вместе будем", и тогда нечего будет делить. Радостного ожидания этого "скоро" в наших обителях, однако, не было заметно, особенно среди помнящих русскую сказку о ледяном и лубяном доме; преобладают же опасения, сводимые к тому общему правилу, что белое при смешении легко багровеет, но красное белым не станет. В 1920-м году Замятин написал свою знаменитую сентенцию: "Я боюсь, что будущее русской литературы - это ее прошлое. " Многие, как кажется, боятся, что эти слова могут теперь быть отнесены к зарубежной Церкви, в том самом году образованной за пределами догоравшей России. Но да не будет. Сестре Наталии очень нелегко живется в ее вагончике у забора. Ей оставлен маленький палисадник, и она чувствует себя тесно во всех отношениях. Недавно ей пришлось давать отпор целому отряду палестинских полицейских, вызванных московскими насельницами, благо арабский язык ей родной (а по-русски она говорит гораздо правильнее многих теперешних москвичей - старая школа). Это очень стойкая и верная инокиня, но она нуждается в поддержке. Трудно описуемое чувство владело многими, когда мы молились в нашем же храме, куда нас пустили из милости, и сидели потом под навесом за трапезой на оставленном нам Арафатом клочке территории, все время помня, что в это самое время в Москву прибыла для встреч с московской церковной организацией группа почти равночисленная нашей, в то же самое время м. б. сидящая за трапезой в Чистом переулке. Этот параллельный, синхронизированный курс обоих паломничеств* вообще ощущался многими постоянно как некоторая подводная тема, и делал наше путешествие особенно значительным и даже придавал ему некоторую особенную важность и торжественность. Везде где только можно было возносились прошения о благопоспешствовании и низпослании нашим странствующим архиереям мудрости, твердости, и высшего руководительства. То, что моления исходили из святых мест Св. Земли, внушало надежду на их особенную доходчивость и действенность, хотя каждый несомненно молился и о том, чтобы воля Его святая, нам недоведомая, совершилась "…и на земли", святой и всякой. 6. Вифания На всенощной мы опять были в монастыре Св. Марии Магдалины, и опять чудесно, тихо, но ясно пели сестры в островерхих скуфиях, а на воскресную литургию поехали в Вифанию. Как уже сказано, короткий прежде и прямой путь сделался теперь долгим и извилистым из-за серой высоченной стены то тут, то там сказочным препятствием вырастающей на пути. ** Автомобили здесь вообще водят лихо, а в арабском Иерусалиме они так и скачут по троттуарам, снуют во всех направлениях, громко гудят друг на друга, только что не толкаются. Наш шоффер-араб оказался виртуоз, и вел огромный экскурсионный автобус по узким горбатым улочкам в густом потоке авто и пешеходов так, словно продолговатый его корпус был гибким, вроде ящерицы с хвостом. Во время раскопок под фундамент школьного здания в Вифании был найден камень с греческой демотической надписью: "На сем месте Марфа и Мария услышали от Господа о воскресении мертвых. " Вероятно здесь, возле иерихонской дороги, отмечено место на краю села, где Марфа встретила Христа, шедшего из Иерихона, и куда привела потом свою сестру Марию. (Ио. 11:20-30). Школа для арабских девочек была устроена здесь в 1936-м году игуменией Марией, и сколько отсюда вышло монахинь-арабок, превосходно владеющих русским языком того чистого и правильного рода, который теперь не встретишь не только в Российской Федерации, но и среди культурной эмиграции! И не только языком, но и обширными сведениями из русской словесности. Меня, например, неизменно поражало, какую бездну русской поэзии, как первого так и второго ряда, знает наизусть игумения Иулиания (которая была настоятельницей Елеонского монастыря в средине 1990-х годов), питомица Вифанской школы в 1940-е годы. В те времена здесь преподавали Владыка Антоний (Синкевич), о. Василий Кондратович, о. Лазарь Мур, игумения Мария, мать Марфа (шотландка), игумения Елизавета (Ампенова), Екатерина Борисовна Алеева, кончившая Смольный Институт, мать Аресения (кн. Голенищева-Кутузова). Многие из выпускниц никогда в глаза не видели России, но любят ее как свое духовное отечество и неколебимо преданы нашей Церкви. Теперь здесь многое переменилось. Из тысяч христианских семей в округе осталось всего семьдесят; арабов-христиан преследуют как евреи, так и магометане, и многие уезжают из Палестины, а иных подкупом и притеснениями обращают в мусульманство. Вследствие этого бедственного положения в школе теперь всего четырнадцать православных девочек - и триста мусульманских, которых местные семьи отдают в обучение ради отличного и доступного образования в светских предметах и английском языке. И было до слез трогательно, когда во время литургии (неделя о слепом), служившейся в замечательном, с большим вкусом устроенном пещерном храме под огромной каменной глыбой, позади нас появились школьницы, смуглые, в белоснежных платьях, и стали петь по славянски "Верую", и потом "Отче наш", и еще по-арабски во время причащения духовенства. Для них теперь и всякая литургия на церковно-славянском - редкость, а архиерейским чином и подавно. В Вифании теперь три монахини: мать Агапия, сестра Марфа , и сестра Антония. Оне и заведуют школой, ее управлением и всем хозяйством. Там живет и о. Иаков, некогда насельник американского Крестовоздвиженского монастыря под Сент-Луисом (переехавшего потом в Западную Виргинию). Девочек возят по воскресеньям на службы в греческий монастырь (на месте дома Марии, Марфы, и Лазаря), куда с Елеона вот уже 15 лет приезжает служить архимандрит Иоаким, сын недавно прославленной новомученицы Анастасии, сам мученый и едва не задушенный наемными убийцами. Но когда стену достроят, это станет невозможно, и что тогда делать неизвестно. После трапезы и осмотра школьного двора мы поехали к гробнице Лазаря. Она, как известно, теперь в ведении мусульман, которые построили мечеть на месте храма, поставленного Св. Еленой. Рядом стоит возведенная в 1950-е гг. католическая церковь Св. Лазаря и монастырь. Вифания по-арабски называется "Аль-Азарие", т. е. "Лазарево", но вследствие созвучия и невежества возникла путаница, и мечеть теперь называется не "Аль-Азар", а "Ель-Узейр" (Ездры), и притом мусульмане учат, что Ездра был брат Лазаря! У входа стоит сторож и неумолимо взимает по доллару с человека, независимо от количества людей в группе. Сперва по крутой каменной лестнице в 24 ступени спускаешься вниз в тесную пещеру, где устроен каменный престол, а потом на четвереньках узким лазом пробираешься собственно в каменную могилу, тускло освещенную голой электрической лампочкой, очень сырую и душную, где могут стоять человек шесть или семь. Владыка Гавриил прочитал 11-ю главу из Евангелия от Иоанна, и все по-новому стали оглядываться, совмещать слышанное с видимым, и пытаться вообразить, как это все было тогда. Четыре дня в этой могиле, пока не раздался голос снаружи, велевший ожившему мертвецу встать и выйти вон! В Прологе на Лазареву субботу упоминается о предании, что с тех пор Лазарь, проживший еще тридцать лет* уже не мог есть обычной пищи, а ел нечто сладкое, вроде нектара: "…по ожитии ничесоже ясти [не мог] кроме услаждающаго". Дальше наш путь лежал в Галилею. По дороге мы остановились у Иордана, в монастыре Преп. Герасима. В Иорданской долине было так же жарко как и в Иерихоне. В тени на ступенях монастырского здания дремали в вальяжных позах две немецкие овчарки. Мы не удивились бы увидев здесь зверей и покрупнее; у преподобного, как известно, в послушниках был лев, по прозвищу "Иордан," сопровождавший монастырского осла с мехами для воды к Иордану и обратно, напрасно обвиненный однажды в "хищении" и оправданный, и умерший на могиле своего настоятеля - все это известно из замечательного жития преподобнаго Герасима. В нижнем храме много икон святых с животными, и например в одной нише Преп. Серафим Саровский изображен стоящим на камне, и тут же с ним ручной медведь! В главном храме на полу куски осыпавшейся и неприбранной штукатурки - за два месяца перед тем здесь было сильное землетрясение. Храм трехпрестольный (один из алтарей посвящен Преп. Марии Египетской, недалеко отсюда ушедшей в заиорданскую пустыню. Интересно, что и на ее место погребения пришел лев, выкопавший для нее могилу. (Кстати сказать, о львах там упоминает и известный черниговский игумен Даниил** - стало быть и в XII-м веке они там все еще водились). Преподобная Мария преставилась в 522 году, т. е. через 47 лет после преп. Герасима, из чего можно вывести, что она перешла Иордан и заключилась в пустыне в самый год его преставления. Оба их жития написаны Свят. Софронием, Патриархом Иерусалимским (первое вместе с Преп. Иоанном Мосхом, в их знаменитом Лимонаре). 7. Отчее сияние. Фавор в Галилее - неожиданность, его симметрический, покатый очерк в десяти верстах на восток от Назарета возникает внезапно, не поддержанный никакими другими возвышенностями. До IX-го века наверх вело 4340 ступеней, но теперь там проезжая дорога. На половине горы мы пересели из автобуса в таксомотор, и до вершины ехали еще четыре версты по круто-извилистой дороге. Как я всегда хотел там побывать! Но в прежние приезды не удавалось. К сожалению, мы добрались туда уже к вечеру, приходилось поторапливаться, и вышло не совсем так как хотелось бы - а хотелось там побыть не спеша и в одиночестве, здесь этого особенно желаешь - но что поделаешь, это обратная сторона всякого группового паломничества. Зато мы узнали одну интересную историю, тем более поразительную, что совсем недавно произшедшую - о ней дальше. Итак, мы на горе, где Спаситель преобразился - возсиял нездешним и потому нестерпимым для здешних глаз светом Своего Божества, "Светом от Света", и пред Ним явились Моисей и Илия, некогда видевшие этот свет - первый на Синае, другой на Хориве. Первый, сходя с горы, должен был покрыть платом освещенное лицо свое, потому что люди не могли снести даже отражения этого света; другой, в огненном свете возносимый на небо, набросил свою милоть на голову Елиссея. "Гора фавор прославися паче Синайския богатно, идеже Моисей из мертвых, и фесвитянин от стран живущих, Христа со Апостолы зряху, преобразующася яко суща Бога. " (2-й тропарь 9-й песни канона пророка Моисея, 4-го сентября). Мы были на Синае и на Хориве, и вот мы на фаворе. Но как эта гора отличается от тех! Был мягкий вечер, кругом совсем покойно и тихо. Гора очень красива, отовсюду поката, "всямокачна" (как выражается иг. Даниил), высотой почти в 1,800 футов, зеленая - склоны поросли падубом и фисташками. Во время литургии на Преображение, по многим схожим разсказам, бывает, что ночью видно росодательное облако, которое с приближением анафоры спускается все ниже. "Обыкновенно свет без пламени исходит в этот день с фавора", сказал поэт, живший через поле от старого Преображенского храма под Москвой. Какое удивительно мягкое и вместе таинственно-высокое имя "фаворъ"! В сени этого имени можно почувствовать просветленный насквозь покой, который обступил, охватил, и обволок отовсюду трех учеников и в котором они блаженно лепетали сами не зная что (ср. Лк. 9: 33). На русский слух оно гораздо благозвучнее латинского "Табора" (через греческий фabфr, от еврейского Thavфr), хотя его торжественная славянская смягченность есть следствие двух дефектов речи, чужого и своего - неумением византийских греков произнести "бету" смыканием губ, а только подбирая нижнюю под зубы, и неспособностью славян произнести межзубный "th. " фавор значит по-еврейски "гора", также как "Иордан" значит просто Река, потому что другой здесь нет. Уже вернувшись к себе и сев за этот очерк я нашел описание Иоанна фоки, греческого паломника XII-го века: "Гора фавор - земное небо, отрада души и услаждение глаз православных людей. Ибо сей горе присуща приосеняющая ее некая Божественная благодать: оттого она и возбуждает духовную радость. " В то же время, что фока, здесь был и наш игумен Даниил, вскоре после того как Св. Земля была отбита у сарацин Крестоносцами. Через 80 лет Саладин разорил тут православный монастырь, монахи бежали или были убиты; бенедиктинский монастырь за крепкими стенами кажется устоял, но ненадолго. Любопытно, что решительная победа сарацин здесь произошла одновременно с неудачным походом князя Игоря на половцев в 1187-м году. В новое время здесь почти все сделано трудами архимандрита Иринарха из Бессарабии (ученика учеников преп. Паисия Величковского), поселившегося здесь в середине XIX-го века, уже 80-и лет отроду, со своим учеником Нестором, и собравшего средства на постройку храма на обнаруженных им развалинах старого (за апсидами которого он служил литургию), а также жилых помещений, кухни, и конной мельницы. Это был подвижник самой суровой жизни, питавшийся большею частью росшими здесь орехами; местные православные почитали его за святого (а мусульмане за дервиша!). Вот обещанная история. Еще в притворе Преображенского храма - с русскими образами в иконостасе, как и во многих других греческих храмах - мы остановились у литографированной, причем неотчетливой печати, акафистной иконы Богородицы, у которой, по греческому обычаю, висело много жестяных штампованных изображений конечностей и в нижнюю раму натыкано великое множество фотографий людей, по-видимому изцеленных по молитвам у этой иконы. Вскоре Вл. Гавриила и еще двоих из нас пригласил в свою приемную Архимандрит Иларион, вот уже 32 года здешний настоятель. После обычного угощения и обмена любезностями он стал описывать монастырь, и когда был спрошен о чудотворной литографированной иконе, разсказал следующее. Некто Георгий Назиракис, одиноко живший на Крите, в половине пятидесятых годов купил литографию акафистной иконы Божией Матери, и вложил ее в бутылку, вместе со свечкой, ладаном и запиской, и пустил ее в Ионическое море. В записке говорилось, что он хотел бы, чтобы икона эта оказалась во Св. Земле, просил молиться за него; но если по его недостоинству этого не случится и бутылку прибьет к ближнему берегу, тогда он бы хотел, чтобы икону послали в монастырь на Тине. Три месяца спустя двое рабочих из Назарета, православных,оказавшихся почему-то в Яффе на морском берегу, заметили недалеко в море светящийся предмет. Они стали бросать в него камнями, из опасения что это пловучая мина; что-то треснуло, и войдя в воду они подобрали бутылку и вынули из нее невредимую икону и остальное. Читать по-гречески они не умели, и отдали все своему священнику, а тот передал назаретскому епископу. С тех пор (1958) было очень много чудесных изцелений от этой иконы, и в 1973 году она была передана только что поставленному игумену Илариону на фавор. Георгий Назиракис умер два года тому назад, ему было больше ста лет. Архим. Иларион разыскал его на Крите, и поразился его жизни. Хоть и не монах, он жил аскетически, кормился и в глубокой старости только от трудов своих рук, т. к. отказался по убеждению от казенной пенсии, и держался старого церковного календаря (при этих словах архимандрит посмотрел на Владыку Гавриила с некоторой даже нежностью, как мне показалось). О. Иларион, уже по смерти Георгия, ездил по острову с разсказом о нем и о чудотворной иконе, и очень смешно передавал, как местный епископ говорил ему: "Только пожалуйста поменьше о чудесах - у нас все больше люди образованные. . . " 8. Посреде гор пройдут воды Автобус повез нас на место ночлега, на ту сторону Геннисаретского озера, т. е. "об он пол моря" - в землю Гадаринскую. Владеющая этой землей еврейская артель ("киббуц") теперь устроила там курорт, с удобными комнатами внаем, большим рестораном, и даже купальнями. Иностранцев среди постояльцев почти не было, и когда мы перед ужином пели троекратное "Христос воскресе из мертвых", то за спиной очень чувствовалось неприязненное напряжение и даже раздался короткий свист. Ресторан строго кошерный, и одного из нас не пускали внутрь увидев у него в кошелке сыр, купленный в соседней лавке, п. ч. в этот день на обед подавали мясное, которого сочетание с чем-либо молочным по закону недопустимо. Несколько человек из наших (гл. образом дамы) после ужина плавали в озере; прочие не решились - иным как-то зябко показалось входить в воду, в которую где-то недалеко отсюда некогда бросилось стадо сбесившихся свиней - и расположились на стульях у воды, глядя на огни Тиверии на противном берегу, в семи-восьми верстах, и на гаснущий закат. Утром поехали на Иордан, на место крещения Господня, на место первого откровения Троицы, явленной потом на фаворе, где мы только что были. Это правда не самое место крещения, которое в Иудее, в пяти верстах от впадения в Мертвое море, но там теперь какая-то израильская военная часть, и туда не пускают - разве один раз в год на Богоявление. Обыкновенное же теперешнее место погружения паломников (тоже во владении еврейской артели) - в Галилее, у выхода Иордана из Геннисаретского озера. Место это неправдоподобно красиво, вот именнно живописно. Река здесь делает излучину, не широка и не узка; течение ее не скоро и не косно; цапли перелетают с берега на ракиты и эвкалипты, склоненные близко к воде, отражаясь в ней, и на камни, выступающие из воды; осока стоит по пояс в воде у того берега; а так как никого кроме нас в это утро не было, то тишина была ненарушимая. Иордан, как уже сказано, значит "Река", Га-Ярден, "ниспадающий поток". Она действительно ниспадает более 2000 футов на своем извилистом, более чем трехсотверстном пути от никогда не тающих снежных вершин горы Ермон* и до низинного вара Мертвого моря**, вдоль по разселине в земной коре, тянущейся от Ливана до самой Африки. Проходя насквозь Галилейское море, Иордан не смешивает с ним своих вод, как нам разсказала с. Елизавета, что каким-то образом подтверждают новые изследования их химического состава. Черниговский игумен Даниил в начале XII-го века писал, что "Иордань … течет быстро, бреги же имать обон пол [на том берегу] прикруты, а отсюду пологы; вода же мутна велми и сладка пити, и несть сыти пиющие воду то святую [пьют-не напьются]; ни с нея болеть, ни пакости во чреве человеку. " Последнее известно; у одного из паломников до сих пор хранится наполненная здесь за одиннадцать лет перед тем фляга, и вода в ней все так же "сладка пити" (и совершенно прозрачна) - что особенно удивительно тем, что она впадает в горчайший из всех водоемов мира. Иордан совершенно несудоходен, не путь сообщения, но преграда на пути, по словам одного старого францисканского путеводителя. Сколько тут всего можно привести на память! С той стороны на эту Иисус Навин с войском перешел по сухому дну, с этой на ту Илия и Елиссей, а преподобная Мария Египетская прошла туда и обратно по его водам как по суху; Нееман очистился здесь от проказы. Но главное событие этих мест -крещенская ночь. Не все знают, или не всегда помнят, что дело было именно ночью, но как это знание меняет представление о характере всего события. На Богоявленских иконах, как и на всяких других, освещение извнутреннее, неотмирное, т. е. не солнечное, и поэтому собственно "ночных" икон не бывает. Но и отверстые небеса, и свет при нисхождении Св. Духа на Господа, и глас свыше - иначе (ярче и величественнее) представляются в ночной картине. Вот что пишет об этом архимандрит Рафаил (Карелин): "Великое освящение воды на Богоявление происходит два раза: накануне Праздника после вечерни, и в день Праздника после литургии. Первое освящение воды установлено в память того, что Господь крестился ночью; а второе освящение воды соответствует смыслу и торжеству Праздника. Этот уставной обычай был подтвержден и одобрен Восточными патриархами и их представителями, прибывшими в Москву по случаю суда над патриархом Никоном. Четыре главных события в земной жизни Спасителя совершились ночью: Рождество, Крещение, Преображение и Воскресение. Об этом упоминает Иоанн Златоуст, говоря о силе и достоинстве ночной молитвы. Толкователи Евангелия замечают, что Иоанн Креститель днем был окружен толпой народа, который приходил к нему со всех концов страны, а ночью вместе с ним оставалось только несколько учеников (об этом см. в сборнике Барсова). На Богоявление под праздник, ночью, воду освящают на Иордане; от этого ведет начало народный обычай - обливаться ночью накануне Праздника водой. " Это обычай из глубокой древности. Приведу опять свидетельство игумена Даниила, почти за 900 лет до нас пришедшего на эти берега: "И сподоби мя Бог трижды быти на святем Иордане, и в самы водокрещеный праздник быхом на Иордане, видехом благодать Божию, приходящую на воды иорданьскыя, и множьство народа безчисла тогда пришедших к воде; всю нощь ту пение бывает изрядно и свещь безчисла горящих и в полунощи бывает крещение воде; тогда бо и Дух Святый приходит на воды иорданскиа, … тогда вси людие в воде и крестьяться в полунощи в Иерданьстей реце, яко же и Христос в полунощи крестился есть. " Мы пришли на берег 4 (17) мая, на преподобномученицу Пелагею Тарсийскую, около 7 1/2 часов утра, очень тихого и свежего, и разделись до длинных крещальных рубах, запасенных заранее. Вл. Гавриил совершил полный чин водосвятия, и мы все гуськом вошли в реку, и Владыка погружал каждого троекратно как при крещении. Иные после этого не хотели сразу выйти на берег, но в переполняющем блаженстве еще тихо плавали в сторонке. Столько в этом сочетании видимого и невидимого было безотчетно родного, словно из незапамятного детства - излучина небольшой реки, тенистые, склоненные эвкалипты, высокий тростник, торчащие из воды камни, белые маленькие цапли. Кажется все были растроганы, и это выражение можно видеть и на общей фотографии, снятой сразу после, где все стоят в мокрых белых рубашках, с освещенными изнутри лицами, каждый на краткое время лучше самого себя. Оттуда поехали в Капернаум, странное место. О нем единственном из всех, упомянутых в Евангелиях, говорится, что это был для Господа "свой град",* где Он поселился с Богородицею после изгнания из Назарета. Это место множества евангельских чудес: изцеления Петровой тещи, Иаировой дочери, кровоточивой, бесноватого, двух слепых, сухорукого в синагоге, которую построил верующий римский сотник (Лк. 1: 1-10) и которой Иаир был начальником, разслабленного, которого спустили сквозь крышу дома. Здесь до своего призвания был сборщиком податей Матфей Левий, сын Алфеев (Мк. 2;13). Город был торговый, на дороге в Дамаск, оттого и большая таможня и даже небольшой римский гарнизон. Но Капернаум сравнен с Содомом в пользу последнего, и приговор, "И ты, Капернауме, иже до небес вознесыйся, до ада снидеши" (Мф. 11:23; Лк. 10:15) исполнился на нем уже в третьем колене его обитателей. Внуки современных Христу фарисеев упоминают о нравственной деградации Капернаума, и вскоре он как жилой город исчез совершенно. В конце этого IV-го века Эгерия застала здесь приблизительно то же, что можно видеть и теперь, т. е. памятники и руины (правда в гораздо лучшем чем теперь состоянии), главным образом древней синагоги и "тещина дома" Ап. Петра: "В Капернауме," писала она, "дом Князя Апостолов обращен в Церковь: стены дома уцелели до сего времени. Тут наш Господь изцелил разслабленного. А там - синагога, где наш Господь изцелил бесноватого; к ней ведет множество ступеней; сама синагога из тесаного камня. " Если взобраться на камни бывших ступеней и стен этой синагоги и посмотреть в сторону Галилейского моря, то сквозь проемы стен и портиков увидишь в отдалении ярко розовый купол православного храма Двенадцати Апостолов. В храме этом мы провели часа два. Сначала мы долго осматривали чудесные фрески письма одного современного македонского последователя Панселина, все как бы в пастельных тонах. Говорят, что фрески теперь часто пишут на холсте и потом целиком наклеивают на стены и столпы. Здесь изображены и двенадцать, и все семьдесят апостолов, а на западной стене тем же македонцем написана огромная икона Страшного Суда, одна из двух лучших в этом роде мною виденных (другая - в часовне над криптой в Святопредтеченском монастыре в Эссексе). Потом мы завтракали рядом с храмом на вольном воздухе, за длинным столом под навесом вроде беседки, в виду моря. Стол был заставлен привезенной с собою снедью и синими прозрачными бутылками с минеральной водой*, и весь этот импровизированный пикник напоминал своей пространственной композицией, восхитительной свежестью и яркостью и игрой красок какую-нибудь французскую живопись половины XIX-го века, только иначе одухотворенную. Следующая остановка в Табге, месте чуда умножения хлебов, в трех верстах от Капернаума вдоль берега. Эт-Табгха - спрессованный арабами до неузнаваемости греческий топоним "Гептапегон", т. е. Семь Ключей, по-видимому орошавших эти места. ** Здесь некогда стояло три храма - в память нагорной проповеди (соседний холм - "Гора Блаженств"), чуда умножения хлебов, и явления Христа ученикам по воскресении (конец Иоаннова Евангелия). От огромной древней базилики "Умножения Хлебов" сохранился пол выложенный "дробным камнем"; тут изображены животные и растения, упоминаемые в Псалме 103, "о мирстем бытии", чтомым в начале каждой вечерни, т. е. в начале каждого нового церковного дня. Тут можно видеть "иродию" (аиста), чье "жилище предводительствует" среди птиц небесных, рядом с "заицем" - странным животным, нимало не похожим на зайца, которому "прибежище - камень", но который может и на деревья лазать, и многое другое. Но самая известная часть этой мозаики, воспроизводимая на тысячах сувенирных тарелок по всей Палестине, находится возле алтаря - простого каменного стола, совершенно открытого со всех сторон: это место в ведении ордена бенедиктинцев, которые возвели тут храм-модерн. Прямо перед этим престолом изображение корзины с хлебами и с каждой стороны по рыбе. А под престолом - остаток древнего камня, упоминаемого и Эгерией, на который по преданию Спаситель положил пять хлебов. Отсюда мы поехали в Тиверию обедать - в местных ресторанах непременно подают "Петровского окуня", который, как уверяют, нигде кроме Геннисаретского озера не водится. Тиверия была основана Иродом Антипой в 18-22 гг. по Р. Х. , на месте кладбища, из-за чего евреи там тогда не селились, а только язычники, и Ирод, назвавший город в честь императора, сделал его своей столицей (т. е. Галилеи). После окончательного падения Иерусалима евреи сделали Тиверию своим главным библейским центром, откуда вышли главные талмудические книги и т. наз. масоретский текст книг Ветхого Завета. Как и все паломники, мы пошли на пристань и сели на пароходик, который внешне стилизован под древние корабли. Он медленно поплыл "об он пол" моря, берега и воды которого видели больше евангельских событий, чем любое другое место. Было далеко заполдень, дул легкий бриз, и вид за бортом, в соединении с всем памятными сценами из Евангелия, которые каждый мысленно перебирал, - завораживал как видение. О. Григорий, уступая настойчивым просьбам, спел один из старых русских "псальмов", наивных народных переложений и перетолкований церковных песнопений , которых он знает великое множество, хотя и уверяет, что все перезабыл. Уступая другим просьбам, наш кормчий из местных не то евреев, не то арабов, достал стилизованный невод и забросил его сначала по правому борту, потом по-левому, но ничего не добыл (кроме положенных за этот номер нескольких долларов). Вернувшись в Тиверию мы сели на свой верный автобус, который научились отличать в стаде точно таких же по иконе Богородицы в ветровом окне, и поехали в Магдалу, откуда родом св. мироносица Мария. Это место было куплено русской миссией в 1880-е годы, и было у нашей Церкви до 1948-го года, когда израильское правительство насильственно передало его, как и Горнее, московской патриархии. Здесь живут теперь две монахини. Одна из них, очень молодая сестра Сусанна - миловидная, любезная, интеллигентная, приехавшая из Перми - показала нам небольшой храм и окрестности. В храме новая роспись иконостаса, очень хорошая, но с грамматическими ошибками в славянских надписях. Над одной иконой висит довольно большая вызолоченная (а м. б. и золотая) табличка, вроде тех что бывали на дверях зубных врачей и адвокатов, где указано имя жертвователя - члена "российского общества взаимных кредитов" или что-то в этом роде. Сестра Сусанна повела нас на целебный источник Св. Марии Магдалины, воды которого насыщены радоном и говорят особенно помогают при болезнях глаз. День кончался. Мы поехали назад, в "землю гадаринскую", где после ужина опять многие купались в озере. Оно было почти черным, и до самой Тивериады по его рябой поверхности бежали пламенного цвета блики. Рано утром я вышел на берег в другом месте и спустился к мосткам. Море было теперь кобальтовых тонов, в светлой полупрозрачной дымке. В двадцати саженях от берега медленно плыла лодка с двумя рыбаками, словно на библейской картинке позапрошлого века (правда, с мотором). Здесь было особенно ясно, что если главный образ Иудеи - недвижные камни, каменные скалы, камень на камне - то главная тема Галилеи - текучие воды, которые здесь совсем особенные, резко отличные от иудейских: сверх-пресные воды Галилейского моря отличны от сверх-горьких Мертвого как воды источника от сточных, как вода из колодца от воды из копытца. Все это еще больше прояснилось когда мы приехали в Кану и увидели в притворе монастырского храма Св. Георгия (построенного, как и многое здесь, на средства Вел. Кн. Сергея Александровича и Елизаветы федоровны) каменные водоносы, подобные тем что были на свадьбе, как полагают иные, Симона Зилота (ученика из числа двенадцати), где Господь совершил первое чудо, по прошению Своей Матери обратив колодезную воду в лучшее вино. Эти водоносы - громадные кувшины со стенками в два пальца толщиной; по какому то глупому обычаю в них бросают деньги, которые неизвестно даже как со дна доставать. В лавке напротив храма монахи продают "брачное вино" из местного винограда, очень сладкое, и некоторые покупали его полдюжинами и даже целыми ящиками. С этого места началось некое ускорение ритма, нас стали чаще поторапливать, и как это иногда бывает в группах, безпокойное ощущение, что мы куда-то не поспеваем, кого-то задерживаем, овладело многими, особенно же теми из нас, кто и без того тонко чувствует барометрию времени, и привело к тому, что мы стали без нужды подгонять себя и друг друга. Нужда, впрочем была - надо было еще немало осмотреть, вернуться в Иерусалим, и потом идти на всю ночь в Святогробский Храм на отдание Пасхи. Но для паломничества здесь та опасность, что поклонение, не терпящее спешки, может обернуться именно экскурсионным осмотром. С этим чувством мы приехали в Назарет, и быстро пошли в православный соборный храм, поставленный на источнике, или колодце, единственном в городе, где по преданию (известному и по древней иконописи) Богородице явился Архангел Гавриил со своим удивившим Ее приветствием "Радуйся [здравствуй], Благодатная" - и только потом, через краткое время, явился Ей в доме, возвещая благую весть и изъясняя ее значение (Лк. 1: 30-38). Туда мы и помчались рысью - там, на месте дома Св. Иосифа, стоит обновленный католический Благовещенский храм в виде амфитеатра под конусообразной крышей, где как бы на сцене отгорожен забором древний грот в белокаменной скале. Мы быстро прошли к нему, постояли с минуту, вышли наружу, и зашагали к месту встречи с автобусом, но разминулись, и сестре Елизавете пришлось устанавливать связь с шоффером при помощи полевого телефона, который повсеместно сделался теперь такой же обязательной принадлежностью как очки для близорукого. На "гору свержения" (Лк. 4:25-31) уже не оставалось времени, потому что присоединившийся к нам о. Роман - священник-араб, кончивший Свято-Троицкую семинарию в один год с Вл. Гавриилом - хотел показать нам Никольский храм в Мигдале, пригороде Назарета. В 1880-е годы здесь был Вел. Князь Николай Александрович, будущий мученик-царь, и на свои средства решил построить храм в честь своего небесного покровителя. Теперь вокруг него запустение, а внутри его - мерзость: разбитые окна, сор, на стенах грязная и богохульная брань (по-английски), по-видимому дело рук местных хулиганов, судя по шестиконечным звездам, сопровождающим ругательства. О. Роман хочет возстановить храм и заново его освятить, и просит пожертвований. По его словам, за последние годы в Назарет приехало из Российской Федерации и Украины много православных из евреев, чуть ли не до двух тысяч, и храм им очень нужен, но средств у них мало. Впрочем, больших средств кажется не требуется, чтобы сделать первостепенное дело - отмыть испакощенные стены (надписи появились лет пятнадцать тому назад), и затем вставить стекла и запереть на засов массивные двери, тем затруднив дальнейшие попытки проникнуть внутрь. Побродив по пустырю вокруг храма (лебеда по колено), и несколько подавленные виденным, мы сели в автобус и поехали назад в Иерусалим. 9. Тот самый. Когда спускаешься с Масличной горы в Город по внешней тропе, мимо Иосафатова кладбища - с места Вознесения Господня, через место томления, и к месту Распятия (которое в те времена было за городской чертой) - тогда с полпути открывается вид на Иерусалим, который видели ученики, присевшие где-то здесь отдохнуть (Матф. 24, 3). Разумеется, видели они другое, - им не мозолил глаза огромный, назойливый, золотой шлем мечети Омара на месте великого второго храма, а на отдалении, в глубине, не было еще сероватого купола великого нового храма, воздвигнутого над Крестом и над Гробом. Но угол и охват зрения были те же. Господь сидел здесь с учениками, любовавшимися перспективой, как должно быть и все провинциалы, приходившие в Город по праздникам. Но услышали, что и камня на камне не будет здесь стоять, все будет разрушено. Когда и каким образом это будет? Они уже не спрашивали, "как это может быть?", но только когда и по чему это будет известно. Но на первый вопрос ответа не было ни тогда, ни потом: "Несть ваше [дело] разумети времена и лета, яже Отец положи во Своей власти" (Деян. 1, 7). Если не их ума было это дело, избранных драгоценных сосудов, "их же," сказал Господь в предкрестном молении ко Отцу, "дал еси Мне, яко Твои суть" (Ио. 17, 9), - то уж подавно и не нашего. Иногда кажется, что не наше дело знать не только сроки, но и разстояния - ни физические, ни временные. * И вот мы опять в неизследимом, отгороженном от внешнего, полутемном мире этого храма храмов, возникшего в стороне, но недалеко от разрушенного Титом. Здесь, в сем средоточии земном, был "разорен и треми денми воздвигнут" храм Тела Господня (Ио. 2, 21), и над этим самым местом погребения и воскресения сооружен храм внутри храма: каменная кувуклия над надгробным камнем. Здесь и вокруг этого места, в огромной опустевшей церкви, нам предстояло провести ночь и встретить утро отдания Пасхи. Мы пришли без четверти девять вечера, и вскоре немногих посетителей выпроводили и храм затворили на всю ночь. Монахи разошлись до полуночи отдыхать по келиям, по соседству (на верхнем этаже есть выходы в смежный с храмом монастырь). Мы остались одни, в особенно устроенном пространстве, расширяющемся во всех направлениях, куда ни посмотришь, едва освещенном немногими лампадами и тусклыми лампочками, расположенном на трех уровнях и с множеством входов, выходов, закоулков, заворотов и неожиданных переходов, везде набредая не просто на очередную святую реликвию, но именно на ту, от лицезрения и узнавания которой захватывает дух, на "ту самую" - эти два слова постоянно вообще звучат в Св. Земле, земле подлинников, но особенно часто в этом удивительном месте. Сначала сестра Елизавета повела нас кругом внутренней базилики, по уже много раз хоженному, но всякий раз иначе, кругу. В приделе "Разделения риз", возле лестницы вниз к месту обретения Креста, довольно высоко висит живописная икона Бичевания, вероятно позапрошлого столетия. За два года перед тем, в Великую Субботу, кажется незадолго перед сошествием Священного Огня, с нее стала стекать кровь, в чем удостоверились стоявшие тут паломники (один взобрался на плечи другого и вытер кровь платком). И вот теперь мы все видели плоские следы струек, явственно стекавшие из ран на голенях Спасителя и стекавшие с Его хитона. Струйки поблескивали, словно кровь еще не подсохла. Но все это видно только, если стоять слева от иконы; если же передвинуться вправо, то следы эти изчезают. Довольно сильный электрический луч направлен внутрь придела, но это поразительное явление никак не объяснимо каким-нибудь световым эффектом, что я потом несколько раз нарочно проверил. Несколько человек стали по очереди входить в пещеру Гроба Господня, иные уже по другому разу. Многие освящали на Гробе крестики, печатные иконки, свечи, и прочие купленные вещицы. Отчего так сильна эта вера в неубывающую, пребывающую, проницающую, и освящающую силу? И исходит ли эта сила из самого некогда освященнаго каменного вещества, как вода из камня Мерры, или нисходит на него, как роса на Гедеоново руно? Не этого ли рода и тайна чуда мироточивых, слезоточивых, и кровоточивых икон? Нигде так не прикладывается к святыням как здесь, с таким глубоким подвздошным чувством и вместе так просто. Во всем храме почти нет икон, разве в самой базилике, и во всяком случае икон, до которых можно дотронуться губами. Вместо этого постоянно прикладываешься к прохладному камню - помазания, места обретения животворящего Креста (им как известно оживотворен был умерший, чем и узналось что этот Крест из трех - тот самый), к отверстию, где Крест стоял на Лобном месте, к закопченной решетке в Темнице, к Надгробному камню. По-английски tф wфrship (от wфrth), tф venerate - значит ценить достойное, почитать; т. е. в отвлеченных терминах указываются причины или следствия благочестивого действия, но не обозначается словом самое это действие - смиренное, сердечное, и трогательное в обоих смыслах по-славянски: физическое движение поклона (падение ниц и вставание) в "поклонении" и прикосновение к святыне самым нежным из доступных человеку касанием - тонким эпителием уст: "прикладывание" губами. Здесь выявляется известная разница между лично-психофизическим отношением славян и греков к религиозному выражению и отвлеченно-мыслимым у западных народов. Сделав полный обход главных святых мест, мы разбрелись кто куда до полуночи, когда должна была начаться служба. Сначала многие поднялись по лестнице к Лобному месту, где о. Григорий исповедовал прямо возле Распятия. Потом иные расположились на лавках около францисканской часовни Св. Марии Магдалины (внутри можно видеть остаток порфирного "столпа бичевания"), сидя или лежа, подложив под головы сумки с теплыми вещами и провизией (иные захватили и пледы); многие, в их числе все духовенство, спустились в нижнюю часовню обретения Креста и стали вместе читать последование к причащению, т. к. наверху нам было не велено читать вслух, ни петь, чтобы не безпокоить отдыхающих монахов. Я было присоединился к этой большой группе, но там сделалось душно от большого скопления народа с зажженными свечами, и к тому же я впервые почувствовал до чего в этой бывшей цистерне влажно -- под полом и за стеной до сих пор большой водоем. И я пошел наверх по ставшей вдруг гулкой лестнице. Сколько раз прежде бывал я в этом храме, но никогда еще не бродил по его безлюдным теперь корридорам ночью. При почти полном отсутствии людей и света, в полной почти тишине (снизу доносились и глухо разносились по всей церкви голоса молящихся), знакомые места приобретали новую таинственность, и усиливалось и прояснялось чувство личной с ними связи. Это чувство двойственно: с одной стороны, оно было умалительным: "как это я здесь оказался, и вот стою перед такой святыней"; с другой, ободряющим: "вот и меня сюда привело и поставило опять". Следствием совмещения этих противоположных ощущений было все крепшее сопряжение страха и благодарности, сопряжение "помилуй мя" и "слава Тебе". Здесь очень отчетливо ощущается возвращение в мир каменных образов. В отзывчивой полутьме особенно чувствуется что ты среди камней, заключенных в каменные же оправы. В храм ведут каменные ступени и проходы из-за самых Львиных ворот, и даже от самой Гефсимании, - весь Крестный путь собственно каменист. В каменоломне за городской стеной - похожий на череп холм, где Спаситель был распят и с Ним еще двое. Прямоугольный, по размерам человека, камень помазания, под тяжелыми лампадами, прямо против входа в храм (его время от времени протирают мирром, и его особенная слабая душистость как-то непередаваемо утешительна, не хочется подыматься с колен, так бы и лежать). Гроб изсеченный в известковом камне в сорока шагах от Голгофы , и закрытый камнем же. Так менее версты от места, где не осталось камня на камне от древнего храма на горе Мориа, на вершине коорой Авраам готовился принести в жертву сына, возник новый каменный храм над черепоподобной каменной горой жертвоприношения (прямо над Адамовой головой), и над камнем погребения и воскресения Сына человеческого и Сына Отча. Вдруг на все было довольно времени. Можно было снова, и теперь уже вволю прижиматься лицом к мрамору Гробовой доски, никто не ждал очереди и не торопил; можно было изследовать обычно мимоходимое пространство позади кувуклии и там углубиться в темные гробницы; можно сколько угодно стоять у закопченой железной сетки перед ликом Божией Матери в "Темнице", освещенной только одной или двумя свечечками; можно пытаться разсмотреть - прежде бывало не до того - потемневшие картины маслом повешенные в северном корридоре, между обломками колонн и приставными лестницами, словно их некуда было больше девать; можно долго разглядывать следы крови на упомянутой иконе Бичевания в приделе "Разделения риз" чтобы с новым изумлением убедиться, что это не игра воображения или света, не обман чувств*; можно изследовать "ту самую" (Матф. 27, 51) глубокую трещину на скальной стене Адамовой часовни под Лобным Местом; можно, наконец, подняться по лестнице на Голгофу. Там, у самого места, где стоял Крест, сидела за столиком и что-то работала пожилая монахиня. На всем пространстве не было никого, только на двух лавках прикорнули два паломника, один из которых скоро поднялся и ушел. Под мраморным престолом - отделанное серебром отверстие, где был водружен Крест. Чтобы приложится к нему, нужно опуститься на колени и так подползти под низкий престол. Оттуда веет прохладой, и можно видеть скальную породу. Трещина идет вниз отсюда. И так как все здесь выглядит иначе чем тогда, все как бы одето наслоеными веками материальными образами скорбно-радостного почитания этой несравненной святыни, то очень трудно постоянно помнить, что ты - на Голгофе, что это то самое место, что отсюда уже некуда идти - только во Гроб. И я решился читать последование здесь. Это оказалось легче решить чем сделать. Во первых, света не было почти совершенно, и приходилось напрягать глаза до крайности; во-вторых, с отдаленной лавки у парапета доносилось мерное похрапывание, и это немного отвлекало (но и напоминало о непобедимой дремоте учеников в саду); но главное было то, что я сам почувствовал вдруг неодолимую усталость снизу доверху, в ногах и в голове, и должен был сесть, изредка вставая и переходя ближе к Лобному месту, и потом опять уходя к себе на лавку у стены, против католической часовни "Пригвождения". Несколько раз я ловил себя на том, что мое полу-дремотное воображение, оттолкнувшись от какого-то слова молитвы, унесло меня в иную сторону, по какой-то ложно-логической ассоциации, и обнаружив с удивлением себя в незнакомой местности, я должен был возвращаться на покинутое вниманием место страницы молитвенника. В такой борьбе с дремотой и утомлением прошло около часу. Наконец я кончил последование и еще постояв у Креста, спустился ко Гробу. Приближалась полночь. Началось какое-то движение, неясные звуки, и вот у входа в базилику, напротив Гроба, появился с кадилом гладкобритый францисканец, подпоясанный вервием, и быстро покадив во Гробе, ушел; за ним сделал то же короткостриженый, со щетиной на молодом, сердитом лице армянин; потом вышел сирийский священник, с бородой средней длины и в островерхом куколе; и наконец, трое длиннобородых греческих монахов начали всенощное бдение в Воскресенской базилике. Длилось оно едва ли дольше часа; а мы стояли и сидели в притворе и на ступенях, невдалеке от входа во Гроб. Потом все трое вышли и стали лицом к нему, появился иерей в облачении, и началась Литургия. На литургиях здесь Гроб служит вместе и жертвенником и престолом. К анафоре сонливость прошла совершенно, стоять было уже гораздо легче, волнение нарастало. Наконец, пришло время Причастия; владыка и остальное духовенство, пригнувшись, входили в самый Гроб, прочие причащались как бы у порога. Прорезные окна далеко наверху (своды очень высоки) как будто начинали синеть, воздух холодать и свежеть, и появилось какое-то ощущение недалекого уже утра. Не могу сказать, что чувствовал себя изъятым из времени, а скорее оказавшимся в некоем прошлом, не таком уж м. б. и давнем - скажем, в начале девятнах почти не изменился. Потом раздавали большие, в вершок, кубики антидора. А около места явления воскресшего Господа Марии Магдалине матушка Ирина уже разливала горячий кофе из термосов с какими-то припасенными сайками. Вдруг стало ясно, что в храме сделалось довольно холодно, и что вместе с легкой бодростью пришла новая, уже приятная усталость. Литургия отошла, а с ней и Пасха. Но из церкви нельзя было уйти до пяти часов, а было еще около двух с четвертью. Любезные греки отперли нам ризницу, не очень большую, но поражающую несметным количеством первейших святынь. Здесь хранится самая большая часть Животворящего Креста Господня, выделанная в малый крест, высотой в полметра и шириною в треть, толщиной в два пальца. Среди множества св. мощей мне запомнились шуйца Свят. Василия Великого и десница его сестры преп. Макрины, и частицы мощей Прпбмчч. Елисаветы и Варвары - и пришло опять на память, что царственные мученики составляют некую основную, негласную тему всего нашего паломничества, происходившего одновременно с московским; ведь где бы мы ни были, по всей Св. Земле мы встречались со свидетельствами их или благотворительности в виде пожертвований и учреждений, или мученичества - в виде их мощей. * И тут я вспомнил, что на этот день, 6-го мая, приходилось не только отдание Пасхи, но и память св. многострадального Иова, т. е. это был день рождения Царя-мученика Николая. Так эта тема как бы завершилась в Святогробском Храме. Была здесь и десница Св. Марии Магдалины - которой она, наверное, протягивала красное яйцо Тиверию в доказательство воскресения Того, Кто ей явился в каких-нибудь 70-и шагах отсюда, назвал ее по имени, и когда она, узнав в "садовнике" Учителя, бросилась к Нему, сказал, "не прикасайся Мне, не у бо взыдох ко Отцу Моему" (Ио. 20, 17). Этот день возхождения приближался к нам стремительно, канун его уже наступил, и мы собирались встретить его на самом том месте вознесения Господня. 10. Имеют свою судьбу и иконы. От этого дня наше паломничество явно пошло к концу. Остававшиеся дни стали буквально считанными, т. е. каждый был на счету, а последний - уже на виду. Когда мы вышли из храма после пяти утра и быстрым шагом пошли по пустынным торговым рядам к Яффским воротам, нам даже еще в арабской части стали попадаться отряды молодых евреев с израильскими флагами, которые вприпрыжку, с песнями, неслись по узким улочкам базара, так что приходилось прижиматься к лавкам, чтобы их пропустить. Позже узналось, что этот или следующий день был праздник освобождения, или возсоединения Иерусалима. * Несколько человек из числа наших американских паломников отправилось осматривать другие достопримечательности города, остальные были отвезены назад в гостиницу, спать. У Владыки Гавриила и у двух других паломниц были поручения купить иконы в одной из многочисленных арабских лавок расположенных в старом городе. Их взялась сопровождать Елеонская сестра Вера, арабка, отлично знающая хозяев этих лавок и умеющая с ними говорить на их языке в обоих смыслах слова. Мне это было интересно, и я увязался ехать с ними. Около полудня мы отправились опять в Город на таксомоторе. Все знают, что покупать у арабов не торгуясь не только накладно до глупости, но, говорят, и несколько обидно для продавцов, т. к. в обряде торговли они находят некоторое удовольствие. Поэтому они с самого начала назначают умопомрачительную цену, но потом довольно охотно спускают ее до просто высокой, и дальше начинается торговля со многими разсуждениями о трудностях нынешних поставок и сбыта, с повестями о семейных неурядицах и о притеснении властей, с превозношениями несравненных достоинств торгуемой вещи (чаще всего теперь сфабрикованной в красном Китае), с "решительными" уходами покупателя и с его нерешительными возвращениями, когда цену спускают ему вдогонку, и т. д. Покупателей теперь ничтожно мало против прежних лет, торговцы разоряются, но ритуал от этого ничуть не сократился и не упростился, а может быть сделался еще более гротескным. У американцев обыкновенно не достает терпения и нервов выстоять все отделения этого спектакля, и они или платят втридорога, или уходят ни с чем. Я полагал, что иконами торгуют иначе, тем более в присутствии знакомой монахини-палестинки. Ничуть не бывало. Все шло по тому же сценарию, что и торговля холщовыми сумками через плечо, кожаной галантереей, или "иерихонской" стеклянной посудой. Сестра Вера привела нас в самую лучшую по ее словам лавку, недалеко от храма св. прав. Анны, на Via Dфlфrфsa. Проведя нас через две комнаты с обычным туристическим товаром, хозяин ввел нас в дальнюю, где иконы стояли варварски, как книги в лавке букиниста - тесно, торцами, на полках до потолка, кое-как подобранные по размеру. Их здесь были многие сотни, покрытые сухой пылью и жирной копотью, треснувшие и целые, от огромных из иконостасов до маленьких дорожных. Были здесь и храмовые распятия, и выцветшие хоругви, и цельные царские врата, и древние богослужебные фолианты. Все это сюда свозилось из России эмигрировавшими оттуда евреями, а теперь, по словам нескольких владельцев таких лавок, те же поставки налажены прямым путем. С нами была монахиня-иконописица, которая превосходно разбиралась в иконах, в их возрасте, типе, и качестве письма, и она, усердно повынимав несколько десятков с разных полок убедилась в том, что большинство было сравнительно недавней работы (позапрошлого века) и многие подновлены для продажи, причем иные довольно грубо. Даже я мог видеть, что многие надписи свежей киноварью были неграмотны или даже неправильны (не тот святой). Эту монахиню просили найти образ Божией Матери "федоровския", и она нашла несколько, но все было не то. Наконец, ей встретилась одна замечательная икона - начала XIX-го века и не в лучшем состоянии, и не федоровская, а Тихвинская, но потемневший, благостно-строгий лик Богородицы был так хорошо написан, и вся она так выделялась среди других здесь, что она решилась спросить о цене, готовясь к худшему (у нее была с собой строго ограниченная сумма денег на эту покупку). Хозяин велел своему приказчику принести черный кофе в белых чашечках на подносе, похвалил наш выбор, похвалил эту икону как настоящий знаток русской иконописи, отнеся ее к эпохе первого крестового похода, а потом осведомился, знаем ли мы что торговля иконами сошла на нет и что теперь цены не те, что были еще восемь лет тому назад? Мы сказали что нам это известно, и что мы хотели бы знать, что он просит за эту именно икону. На это Махмуд предложил нам другой вопрос, именно, постигаем ли мы, что его поставщики стали назначать непомерные цены за иконы, и что он вынужден ими торговать себе в убыток? Мы отвечали, что постигаем, но все же просим назвать просимую им цену. Тогда он покачал головой и, горестно вздохнув, предложил нам пить кофе, и только тогда заломил совершенно вздорную, ноздревскую начальную цену, скажем в $2,500, прибавив, что еще каких-нибудь восемь лет тому назад он уступил бы нам ее за полторы, может быть даже за тысячу долларов, но теперь настали такие времена, что меньше чем за две с половиной продать не может, не рискуя разорить семью. Видя что мы махнули рукой и собрались идти, он довольно быстро спустил до полутора тысяч, и тут застрял. Ему обьясняли, что имеется сумма в два раза меньшая, но на это он спрашивал, известно ли нам, как теперь поставщики вздувают цены, что теперь не то что раньше, и проч. Тут вмешалась сестра Вера, и почему-то по-английски (я разсчитывал, что она перейдет на арабский для большей убедительности) стала объяснять, какое благо для лавки и ее хозяина продать икону монахине. Этот довод, казалось, возымел некоторое действие, и он позвал своего приказчика, оказавшегося его племянником Рашидом, объявив нам, что отец Рашида, а его брат, недавно умер, и что поэтому деньги им теперь особенно нужны. Однако он уступит монахине икону за тысячу двести. Мы сочувственно покивали головой, но сказали, что больше восьмисот дать не можем не оттого, что не понимаем положения хозяина, но оттого, что больше денег нет. У выхода нас вернули, просили поминать в частной молитве душу усопшего, и сделка состоялась. Правда, оказалось что кредитных карточек он не принимает, и пришлось шагать с Рашидом через весь город в еврейский квартал, стоять в очереди, потом разбираться, под раздраженными взглядами и с помощью оказавшихся тут солдат, что написано на экране автомата, и наконец бежать назад в лавку. Пока нас не было, другая паломница купила маленькую икону Николая-угодника за тысячу, почти не торгуясь; и мы разошлись, кто во свояси, кто побродить по базару, чтобы купить, например, знаменитого палестинского кофе с кардамоном. Только гораздо позже, уже в Америке, когда стало известно о событии возвращения подлинной Тихвинской иконы в Москву (и потом в Тихвин), нас поразила и иная грань этой находки на пыльных полках лавки: ведь выходило, что подлинник иконы покинул Америку недели через две после того как один из старых списков ее прибыл туда из Иерусалима (а в Иерусалим вероятнее всего из Москвы). 11. Вознесение. Устав и Осьмогласник. Анастасия. Вечером была Вознесенская всенощная в Елеонском монастыре, с изумительным пением каких-то самогласных роспевов, и вообще как-то очень тонко, просто, и очень по-русски. После всего пережитого в Храме Гроба и слышанного только что в церкви, должно было быть странно в гостинице читать правило к причащению и потом спать всего в нескольких шагах от места Вознесения. Но к этому времени я уже так привык к чудесному совмещению евангельских событий и здешних мест и к сокращению временного разстояния вплоть до полного его изчезновения, что способность поражаться таким вещам изрядно притупилась. Наутро была праздничная Литургия и Крестный ход. Народу в Вознесенском храме было очень много, что стало еще более очевидно после службы в огромной трапезной, где не было ни единого свободного стула, между тем как многие и не могли туда попасть. День Вознесения в этом году совпал с памятью знамения на небе честнаго Креста в Иерусалиме, "от святого Лобного места протяженного звездами (я выписываю из Настольной Книги С. В. Булгакова) даже до святыя горы Елеонския", в третьем часу дня, в 351-м году. Протяженность знамения была таким образом около двух верст. При виде такого чуда многие тогда, говорят, обратились, и из язычников, и из иудеев. Стала собираться компания из нескольких мужчин тотчас ехать в монастырь преп. Саввы Освященного (женщинам в самый монастырь нельзя). С нами попросились ехать брат Александр, послушник из Харитоньевской Лавры и о. Поликарп, уставщик из Киевской Печерской Лавры, которому на вид дашь не больше 28 лет: почти гладкое, молодое лицо, с редкой растительностью, очень подвижный, напоминает чем-то чеховского диакона из "Дуэли" - и однако ему сорок лет, и он архимандрит. Лавра Преп. Саввы находится в 20 верстах от Иерусалима, над продолжением Кедрона, который в этом месте представляет собою довольно быстрый и мутный поток (а в Городе это часто пересыхающий ручеек). Преп. Савва, каппадокиец родом, жил здесь в шестом веке в горной пещере сначала один, потом рядом стали селиться другие подвижники. Но жить было трудно, воду приходилось носить издалека (кедронская не годилась), и они стали роптать. Тогда по молитве преп. Саввы раскопали тут же источник чудесной воды, целебной до сего времени. Вода в нем собирается скудно - кругом ведь пустыня - но и не изсякает никогда. Так основалась лавра, в которой к тому времени, что преп. Савва был сделан священником (почему он и зовется "освященным") и настоятелем, было около тысячи монахов. Богослужебный устав этого монастыря, называемый "савваитским" или "иерусалимским" и есть тот самый, которому следует до сего времени большинство православных церквей. Мы всемером долго добирались туда на маленьком автобусе, объезжая все израильские заставы по мелким и жалким палестинским селам. Шофер (не наш обычный, другой) отлично знал местность, и минут через сорок доставил нас к воротам. Здесь нас встретил молодой монах и повел показывать многочисленные святыни лавры. Повел вниз, потому что монастырь лепится к скалам по стене, обрывающейся в Кедронскую долину. Внизу маленький двор с шестогранной часовней посредине. Сначала мы пришли в главный храм, где покоится нетленное тело преподобного. Оно было увезено в Венецию Крестоносцами в одиннадцатом веке, и только в 1965-м году возвратилось в обитель. Монах разсказал, что за сорок дней до возвращения мощей основателя их монастыря на ясном небе появилась радуга. Тело прибыло с тиарой на главе и в латинском облачении, и когда его переоблачали в православное монашеское одеяние, увидели что члены его и через 1500 лет не потеряли гибкости. В храме этом вдоль стен длинными рядами стоят главы монахов, мученически убиенных здесь во время четырех нападений магометан. Послушник Александр, который был здесь и раньше, указал мне на три главы, расположенные недалеко друг от друга. Оне ничем не отличались от прочих, кроме того, что, в отличие от обыкновенного трехдольного строения черепа, у них было четыре доли, накрест отделенные друг от друга такой же тонкой, слегка зазубренной, неровной линией, что и у всех трехдольных. Это по видимому "во-утробное" избранничество святости, открывшеееся людям только после мученической смерти святого, поражает неизъяснимо. Не об этом ли сказано: "Не утаися кость моя от Тебе, юже сотворил еси в тайне… Несоделанное мое видесте очи Твои, и в книзе Твоей вси напишутся. " (Пс. 138, 15-16). В этом храме (кажется, Благовещенском), необычные Царские Врата: вместо четырех евангелистов на них иконы четырех подвижников Св. Земли - преподобных Саввы, Харитона, Евфимия, и Иоанна Молчальника. Мы посетили пещерный храм Свят. Николая, называемый "Богозданным" потому что место для него было указано Преп. Савве от ангела. Потом нас повели в келлию преп. Иоанна Дамаскина, прямо над Никольским храмом. Он тут провел полвека и написал свои знаменитые церковные песнопения. Таким образом отсюда, из лавры преп. Саввы, вышел не только тvпикон, но и октоих, т. е. и порядок, и основное содержание нашего богослужения. В этой келлии есть тесное углубление в скале - это был исихастерий преп. Иоанна, там он молился. Над своей келлией - в этом наскальном монастыре все расположено скорее вертикально чем вширь - он поставил часовню Св. Иоанна Предтечи, своего небесного покровителя. Там он кажется и был погребен, но мощей его там теперь нет, а где оне, я не запомнил. Кто-то из сведущих попросил показать часовню Свв. Прав. Иоакима и Анны, куда отчего-то не всех водят, и наш очень любезный монах согласился. Поднимаясь по лестнице, мы увидели на одной из площадок миску с водой - в ней безпомощно барахтался и бил недоразвитыми крыльями ястребенок, мокрый, покрытый склочившимся серым пухом, может быть обезсилевший от первого полета или раненый. Наш монах взял его, чтобы передать кому-то (а над нами тревожно летала взад и вперед его мать), но оглядев, нахмурился и озабоченно отогнал нас подальше: он увидел на нем жутких иерихонских мух ("песьих'?) личинки которых въедаются в ткани и разрушают их. Моложавый киевский архимандрит спросил, долги ли здесь службы. Да, долги. Монастырь, богослужебный устав которого переняли все почти православные Церкви, вероятно придерживается его более или менее неукоснительно. А 4-го, 5-го, и 6-го декабря бденные службы идут подряд с малым только перерывом, по двенадцати и более часов каждая, ибо это дни памяти соответственно преп. Иоанна Дамаскина (и вмч. Варвары, но ей здесь не могут служить бденной службы из-за этого совпадения), преп. Саввы, и свят. Николая. Наконец, мы поднялись назад к воротам, и дежуривший там монах одарил нас флакончиками с освященным маслом от лампады преподобного, с водой из его источника, и пакетиками с узкими листьями пальмы - дерева однокоренного с древнейшим, росшим здесь с незапамятных времен и до 1960-х годов. Эти листья, заваренные и настоенные, изцеляют от безплодия, при строгом соблюдении мужем и женой известных условий, изложенных в приложенной памятке. У ворот нас подстерегали мальчишки-арабы, просившие дать им что-нибудь. На протянутые конфеты они не обратили внимания (впрочем, взяли), и прежде, чем им успели подать что-ниб. посущественнее наш шофер отогнал их крикнув Рох!, что по-видимому значит "прочь!", потому что они отступили. Но когда мы уселись в автобус, только что гнавший мальчишек шофер спросил нас, не согласимся ли мы довезти одного из них до его деревни на верху горы, что было по пути. Мы разумеется согласились, и тот быстро забрался внутрь и сел на полу, уже ничего не прося и не обращая нас никакого внимания. Автобус полез круто наверх. Деревня где мы ссадили арабчонка, была совершенно нищая - ни кола, ни двора, какие то лохмотья висят на тыне, ржавый каркас автомобиля, горшки вверх дном на частоколе. Чем они живут никак нельзя было взять в толк. Шофер сказал, что раньше местные ездили в Иерусалим, а теперь отрезаны стеной и совсем обнищали. Ехали-ехали, и наехали на заставу. Тут была длинная автомобильная очередь, но мы как-то юркнули и почти миновали ее, и тут нас остановил израильский патруль. Они долго что то говорили с шофером, потом между собой, потом опять стали о чем-то громко допрашивать его, потом уходили в будку с кем -то сговариваться, и шофер наш стал тревожиться, и даже попросил помолиться. Оказалось, что патрульные не могли понять, каким образом мы оказались на этом перевале, когда мы не замечены нигде на пути сюда, не проезжали сюда этой дорогой, а другой законной, по их понятиям, дороги из Иерусалима нет. Автобус, хоть и арабский, был с израильскими номерами, а израильтянам сюда теперь нельзя. И шофер, и о. Иаков (из Вифании), пытались убедить их, что нас не сбросили десантом, и в конце концов заступничеством преп. Саввы нас пропустили. Шофер долго качал головой и отдувался; сказал, между прочим, что пассажиров другого автобуса, перед нами, всех заставили выйти и идти три версты вниз по крутому склону до нижней заставы. По возвращении на Елеон я зашел к своему старому знакомому о. Иоакиму, игумену Греческого Вознесенского монастыря, прямо напротив места Вознесения и над самой Иосафатской долиной. Из-за этого местоположения между мечетью и главным еврейским кладбищем он долго терпел притеснения с обеих сторон, но более всего со стороны городских властей. Еще в ранней молодости (он родом с Хиоса) он возымел желание поселиться на месте Вознесения, после одного сна или видения, укрепившего его в этом намерении. Его мать, учительница, долго не одобряла этого, но потом приехала к нему на Елеон. Его постригли и рукоположили во иеромонаха, и он стал строить храм на западном склоне горы, прямо на том месте, где она от вершины идет довольно круто вниз. Я был там в первый раз в 1993-м году, тоже на Вознесение, и первое что увидел, были иконы развешенные по веткам деревьев. Я было подумал, что это курьезный простонародный обычай греков, но оказалось не то: вся верхняя часть храма была за месяц перед тем снесена бульдозерами; разрушили бы и нижнюю, но тут круглая икона Вседержителя, которую сорвал с потолка бульдозерист (или может быть о. Иоаким сам ее снял заранее, не помню теперь) и выбросил наружу (это помню наверное), покатившись на ребре описала круг и вернулась в открытые двери храма. Это смутило дерзкого вандала, и он уехал на своей стенобитной машине восвояси. С тех пор о. Иоакиму много угрожали и требовали, чтобы он оставил мысль возстанавливать здесь храм и уезжал. Он однако и не думал уезжать. Мы были там на другой год с женой, и все было в том же положении. Нас ласково принимала его мать, сам он был весьма разговорчив, хотя изъясняться по-английски ему было трудно; но выразительность мимики восполняла недостаток лексики, и мы отлично понимали друг друга. Потом мы обменивались письмами. А еще через год или полтора появились печатные сообщения о нападении на него и на его мать неизвестных, которые задушили ее и едва не задушили и его, но подоспел один живший тут русский иконописец, и убийцы бежали. По указанию Патриарха Диодора погребенное тело матери о. Иоакима было эксгумировано через три или четыре года по погребении, и найдено нетленным (и даже цветы, положенные в гроб, не истлели), и она теперь местнопочитаемая святая мученица Анастасия Иерусалимская, и мощи ее в нижнем храме. Все это в свое время появилось в православной печати. Теперь я узнал от него многие подробности - о том как его пытали, когда он с петлей от шнура на шее понял что вот сейчас умрет и решил, по внушению, как он твердо верит, свыше, притвориться мертвым; о том, как за несколько минут до нападения его мать сказала ему, что он не умрет по ее ходатайству пред Божией Материю - и он, полагая, что она говорит вообще о давно угрожающй им опасности, а не придвинувшейся вплотную, резко перебил ее ("оставь это, что это ты"), и это резкое слово, оказавшееся последним, осталось у него на сердце горечью. Она, уже мученица за веру, умолила Богородицу спасти ее сына, на которого напали через несколько минут после того, как задушили ее. 12. Напоследок. Наутро следующего дня, последнего дня нашего паломничества, Владыка Гавриил служил Литургию в нашем храме Св. Марии Магдалины. Был весенний праздник Св. Апостола Иоанна Богослова, в воспоминание целебной "манны" - праха, изсыпавшегося из его оказавшейся пустой могилы. Это была как бы прощальная служба перед нашим отъездом. С клироса доносилось в алтарь чудесное пение трех или четырех всего сестер под твердым и точным управлением сестры Амвросии. Из узкого окна над жертвенником косо лился удивительный трехствольный луч. Потом часть паломников поехала в Лидду, родину вмч. Георгия, где и мощи его. Иные же остались. Одна монахиня и я пошли опять ко Гробу, зайдя на этот раз в Аннинскую церковь (из самых старых сохранившихся здесь), постояв у Овчей купели, похожей теперь на лагерь археологических раскопок - траншеи, хребты, переходы. Старый город был наводнен полицией, пешей и конной, - и по пятничному обычаю, и вследствие упомянутого еврейского праздника, и еще наверное из-за кровавых событий в Газе. Когда подходили к Храму, уже на площадке перед ним, я вдруг увидел, что боковая дверь в Патриархат, обыкновенно наглухо запертая (у меня за полминуты перед тем была мысль постучаться), теперь приоткрыта, и мы не раздумывая вошли. Дело в том, что мне очень хотелось увидеть там икону Божией Матери, перед которой стояла Мария Египетская, умоляя Богородицу позволить ей войти в Храм. И вот мы нашли ее! С глубокой трещиной, необычная, она висела в пустой часовне, недалеко от входа. Опять полутемный Храм, совсем небольшая очередь ко Гробу, у кого-то в очереди задребезжал "Торреадором" полевой телефон, и порывшись в сумке, его владелица неспеша отошла в сторону, отвечая на ходу. Опять темница, и столп бичевания, Голгофа, камень помазания, и - прощание. И всегдашняя мысль: приведет ли Господь сюда еще раз? Всякое такое богомолье учит любить и чтить настоящее, уплывающее из-под рук и губ, и не печься о будущем. В лабиринте арабского базара, если ничего покупать не намерен, нужно идти решительно, не замедляя шага и не бросая взгляда на лавки и лотки, не то завязнешь. И без того идешь под бодро-умоляющие окрики торговцев (торговок тут не бывает) как сквозь строй, стараясь не встречаться с ними глазами. Покупателей у них теперь почти нет, кроме своих же, и каждый иностранец на вес золота. Пробившись к Дамасским воротам вдоль тесных и пахучих рядов, где по дороге мы купили по фунту знаменитого здешнего кофе, молотого с кардамоном, мы обнаружили запруженные арабами улицы, автомобильные заторы, и длиннейшие очереди. Мне удалось быстро найти на некотором разстоянии свободный таксомотор, шофер которого запросил втрое против обычного, сказав, что все перегорожено кордонами из-за еврейского праздника Возсоединения Иерусалима (он говорил это не чувствуя здесь иронии, и даже без горечи). Торговаться не приходилось, т. к. мы устали и надо было спешить. И то: короткий обычно путь занял много времени, потому что главные улицы ведущие на Елеон были перекрыты. Наконец, мы забрались к себе на гору и, навестив на прощанье греческого архимандрита Иоакима, сели со всеми в автобус и поехали по Иерихонской дороге в пустыню Хузив, или Хозев, в монастырь преп. Георгия Хозевита - последнее место нашего подошедшего к концу паломничества. Опять - наскальный монастырь, чрезвычайно картинно расположившийся на малодоступном склоне. Он довольно далеко отстоит от дороги, и туда теперь ведет широкая тропа, но раньше нужно было идто по узенькой, над страшной пропастью, так что иным из нас, страдающим высотобоязнью, делалось дурно при одном взгляде на эту тропку издалека, между тем как о. Всеволод разсказывал, что они с матушкой в прошлый раз ходили по ней безтрепетной стопою. Мы же пересекли глубокое Кутиллийское ущелье по мосту и поднялись в монастырь, напоминающий своим отвесным расположением афонский Симоно-Петр. По склонам можно видеть монашеские кельи. На дне ущелья протекала горная река Хорафа, теперь пересохшая, куда был послан пророк Илия пережидать наступивший в Иудее голод: "И седе при потоце Хорафове, прямо лицу Иорданову" (3 Цар. , 3-5), и пил из этого потока, и вороны приносили ему пищу. Пещера, где поселился Илия, - теперь часовня, над монастырской колокольней. В другой пещере по преданию молился св. праведный Иоаким и там был извещен от Ангела, что у него и Анны, жены его, родится Дочь. Монастырь был основан египетским монахом Иоанном Фивейским в пятом веке; преп. Георгий, по которому теперь зовется монастырь, жил здесь в конце шестого века. Персы, разорявшие Св. Землю в 614-м году, не тронули его, в уважение к его летам, и он скончался в этой лавре около 620-го года; здесь, в храме его имени (и преп. Иоанна), с мозаичным полом шестого еще века, находится его гробница. Возвратившись к себе, мы еще успели на всенощную в Вознесенском храме - наступал день Николы вешнего. Потом был прощальный обед, с речами, тостами, подарками Владыке и матушке Ирине, которая устроила все с таким мастерством, нашему шоферу, и т. д. И именно тогда сделалось ясно, что паломничество наше кончилось, и остается как-то умять в саквояжи умножившиеся вещи - обычные для этих паломничеств покупки, как-то флаконы с св. водой и маслом, камни, пучки свечек, опаленные Св. Огнем от неугасимых лампад у Гроба Господня, иконы, крестики, крестильные рубашки, оливковые ларчики, и массу других вещиц - коротко вздремнуть, и пускаться в обратный воздушный путь. Мы разошлись по номерам - впрочем, ненадолго: через четыре часа нужно было ехать на аэродром в Лидду. Послесловие. Притихшие спросонок и взгрустнувшие, мы собрались посреди ночи в сенях гостиницы с вещами, и тронулись в путь, из Св. Земли за тридевять. Было ясное чувство, что богомолье наше кончилось еще вчера днем, или даже еще раньше, у Гроба Господня, и хотя мы еще были в Палестине, но уже как бы не в Св. Земле, словно это не географическое понятие, а метафизическое. Да так оно собственно и есть (см. предисловие к этому очерку). Начались обычные дорожные хлопоты, досмотры, треволнения, забытые билетные купоны, запропастившиеся, но нужные мелочи, и проч. Но уже наметилось некоторое ослабление и даже распадение единоцелости группы - растянутые в длинных и медленных билетных, багажных, пасспортных, и таможенных очередях мы поневоле разбились на группки и на пары, а кто и сам по себе стоял. И потом в аэроплане это разъединение стало еще более явным, т. к. нас разсадили в разных рядах и даже салонах. Одни были погружены в свои молитвенники, другие читали газеты, наверстывая упущенные за две недели новости, третьи обменивались адресами или сличали записи в дневниках; четвертые вспоминали почему-то именно забавные приключения: как М. отстал на остановке у южной границы, и автобус, не имея возможности развернуться на дороге, должен был две версты пятиться по обочине чтобы его подобрать, или как К. после ночи в Храме вдруг обрил бороду, растимую много месяцев, и сделался неузнаваемым (его потом допрашивали на аэродроме, правда по другой причине), или кто да как ездил или отказывался ездить на верблюде (или как верблюд отказывался идти под седоком), или как А. , устав стоять на долгой службе в храме Св. Марии Магдалины, опустилась в единственное свободное, но зато весьма удобно расположенное кресло, - оказавшееся игуменским местом, или как в том же храме Г. подошел к раке с мощами прпмч. Елисаветы и, не заметив брошеного кем-то в ожидании молебна орлеца стал на него и задумался, и к нему едва удерживаясь, чтобы не разсмеяться, подошла сестра Е. и сказала, "Посмотрите под ноги, Г. - где вы стоите?!". Некоторые подсчитывали оставшиеся после всех издержек иностранные деньги, имея в виду истратить последние на пересадке в Лондоне. * И все время от времени клевали носом и задремывали, кто откинув голову на изголовье кресла, или на плечо, свое или соседское, кто повесив, кто сложив на руки на откидном столике. В Лондоне, где нам нужно было переменить аэроплан, еще яснее стало обычное в конце таких путешествий превращение группы людей, объединенных с самого начала одной целью, живших, евших, и молившихся рядом, - в отдельных людей с разными домашними адресами и заботами. К тому же нас стало меньше: двое остались в Иерусалиме еще на несколько дней, одна простилась с нами в Лондоне. Впрочем, сознание или ощущение того, что мы вместе испытали глубокое воздействие Св. Земли на душу и память, весьма тесно сблизило нас, людей, во всем кроме веры очень м. б. разных. Мы разбрелись по гигантскому безпошлинному базару Хитровского аэропорта. Навстречу катили нагруженные доверху тележки индусы в чалмах, с женами в желтых сари и тещами в зеленых, шли африканские негры в глянцевитых европейских костюмах и с глубокими шрамами на лице, нас обгоняли, тренькая, электрокары с инвалидами, проплывали мимо семьи похожих на пингвины американцев, все как один в коротких штанах и нижних фуфайках с надписями на груди и на спине; то и дело попадались в разных положениях европейские студенты-кочевники обоего по-видимому пола, с гигантскими вьюками за плечами (иные спали не снимая их тут же на полу), - и у каждого третьего встречного к уху поднесен полевой телефон, и он на ходу громко разговаривал, так же мало обращая внимание на окружающих, как и прощавшиеся там и сям парочки, замиравшие на обочине этого людского потока в кинематографическом стоянии лицом к лицу, на разстоянии вытянутой губы между лицами. И все это пестрое кружение составляло такой вопиющий контраст с пережитым нами в продолжение этих двух недель, так дико казалось все вокруг на еще не притерпевшийся, еще не очерствевший взгляд, что делалось физически не по себе, вплоть до мигрени. Мне это состояние было хорошо знакомо по прошлому опыту, и я даже издалека готовился к нему, но все таки на самых первых порах трудно отделаться от ясного чувства всеобщего помешательства, словно приехал не из другого места, а из иной эпохи, или "из Вифлеема в Бедлам". Но это чувство скоро проходит, и забытый было мир тебя обступает и пусть механически, но втягивает тебя в свой ритм и несет с собою. Мы втроем или вчетвером пили кофе с бисквитами, заходили в лавки, покупали коньяк, конфеты, шляпки, встречали то тут, то там своих же, тоже небольшими стайками, тоже с покупками - в переходах, и в кофейне, и в очереди в кассу, и на очень длинном самодвижущимся троттуаре к перрону. Это ускорение темпа замедлилось на несколько томительных часов уплотненного сидения в аэроплане в Нью Йорк. Но как только мы там сели, все как бы ринулось к финалу: мы чуть не бегом пошли вместе с разделившей нас толпой по корридорам в пасспортный зал, где еще подразделились на три очереди, а оттуда к багажной карусели. Те, кому посчастливилось, скоро отлавливали свои саквояжи, перетаскивали их на тележку, и везли через таможню в общий зал и к выходу. Другие стояли вдоль края карусели и озабоченно ждали когда выедут их вещи из черной дыры, завешанной черными резиновыми полосами. Они выезжали, лица с облегчением разглаживались, и наши ряды редели все больше. Наконец, из всей нашей группы остался я и еще несколько человек незнакомых мне, чьи вещи не объявлялись. И когда тот же самый квартет из громадного вещевого мешка, картонного ящика, обклеенного серебристым пластырем, пузатого чемодана и складной тележки сделал перед нами очередной безнадежный круг, так и не обретя своих хозяев, стало ясно, что вещи наши в лучшем случае в Лондоне, в худшем - на пути в Пном Пень. И мы поплелись в указанную нам контору, заполнять декларации и мучительно вспоминать поименно содержимое багажа и его особые приметы. Когда около 5 часов вечера и я наконец выбрался наружу и огляделся, все уже разъехались; я застал только о. Григория, за которым скоро приехал автомобиль, и мне ни с кем больше не удалось толком проститься. Сидя в едва ползшем таксомоторе (мой аэроплан дальше на запад улетал на другой день, и я ехал к о. Всеволоду и матушке Ирине, любезно пригласивших меня переночевать и придти к ним в храм на воскресную службу), я перебирал события прошедших двух недель, казавшиеся уже, после всей затянувшейся суеты возвращения, баснословными, не со мной бывшими, и поэтому они удивляли и восхищали и переполняли благодарностью еще больше прежнего: освященные и намоленные столетиями вершины, склоны, и ущелья, пустыни и потоки, внутренности и внешности храмов, часовен, и пещер, подземную темницу Гаввафы и светлицу верхней Горницы, место Вознесения на Крест, место Воскресения из Гроба, и место Вознесения на Небо. На некотором разстоянии лучше виделась связь событий, выявлялись композиционные контуры, становились яснее некоторые тонкости, и накатывали новые волны благодарности: "Ты больше чем просят даешь". И хотелось произносить, вторя припевам канонов, читавшихся в этот самый час за воскресной всенощной во множестве нью-иоркских церквей, "Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе". "Православная жизнь" Джорданвилль, США, №№1-2, 2005г. |
||||
| СООБЩЕНИЯ |
| ЗВУКОЗАПИСИ |
|
"Последнее Воскресение" (MP3)
Святая Зарубежная Русь (МР3) "Духовные песни" (МР3)  |
| ПОСЕТИТЕ |
|
Официальный сайт Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле
Официальный сайт русского церковного зарубежья Сайт Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле Ссылки
Часть публикаций "Русского инока" сохраняет элементы дореволюционной орфографии. |
Русскiй Инокъ (На главную)
Все права защищены и охраняются законом
Copyright © The Russian Inok (USA). All rights reserved.